Вот именно это. Страшное уходит. Я очень редко это делаю, ну только когда это терзает безумно, какие-нибудь горящие люди, горящие дома или мертвые люди, мертвые собаки, я не так много этого делала, но какой-то момент меня освобождал от безумно тяжелого состояния.
ЮР Это освобождение зрителю передается? Может зритель избавится от твоего кошмара при помощи картины? Когда ты зритель и смотришь чужие работы, это может тебя освободить?
НН Может, вполне. Хотя какие-то произведения литературы я боюсь перечитывать. Например, «Моя голубятня» Бабеля – я боюсь ее читать всегда, хотя мне кажется, это прекрасная вещь. Бабеля мне вообще страшно перечитывать.
ЮР Уже восприятие сложилось?
НН Да. Хотя, в общем, я помню каждое слово.
ЮР Я тоже боюсь кое-что перечитывать, потому что сложившийся образ может разрушиться или измениться под влиянием уже другой жизни и другого восприятия.
С картинами, кажется, это не происходит. Даже можешь что-то новое увидеть, но ты увидишь это новое скорее в себе, а не на полотне.
Вообще момент общения с картиной бывает и странным. Я однажды был на выставке Ван Гога, и там ходила женщина с блокнотом. А меня всегда очень интересует, что они там пишут? Я перегнулся через плечо и увидел: «Пейзаж – четверка. Автопортрет – пятерка. Подсолнухи – четверка с плюсом». Человек ставил отметки художнику. Мне-то кажется, что единственная отметка, которая может быть художнику дана, – это отметина в душе. Больше ничего.
Есть темы, которые встречаются во многих твоих картинах. Например, птицы.
НН Птицы? Это какая-то такая мечта. Потому что иногда вдруг, даже сейчас, когда уже кажется, что несколько поздно, я иногда летаю. Очень странно – подскакиваю и подпрыгиваю, летя. …Когда-то я летала на огромных розовых крыльях где-то в районе собственного дома.
И знаешь – это какие-то крылатые личности все. Любая птица – это личность. Чайки… Вот Серёжа Бархин[121] говорил, что птицы очень страшные. Но они занятные.
В общем, каждый зверь, каждый человек ведут себя по-своему. И каждая птица. Только надо это увидеть и понять.
ЮР Знаешь, что Битов написал такую повесть – «Птицы»[122], ты не читала? Любопытное очень наблюдение, он писал на Куршской косе, там птичья станция…
НН Я читала, читала.
ЮР Там очень любопытная мысль, что человек с птицей не может создать никакого контакта. Он с ней не общается.
НН Ну это не совсем правильно, потому что я давно встретилась с попугаем Кукуней, который общался со мной. Я приходила домой, он говорил: «У», когда я появлялась. Узнавал. Я ему говорила: «Выйди из клеточки, я почищу», он выползал. Потом: «Пожалуйста, иди обратно, мне пора в мастерскую». Он огорченно залезал обратно в клеточку. Я очень любила Томпсона, про голубя Арно[123]. Потом была замечательная вещь – «Чайка по имени Джонатан»[124]. Это тоже, в общем, такие личности.
ЮР Является ли птица символом чего-то в твоих работах?
НН Да, она иногда символ какой-то свободы, а иногда символ смерти. Нападения и уничтожения.
ЮР А еще я не видел у тебя ни одного автопортрета.
НН У меня когда-то были автопортреты со спины. А вообще мой автопортрет – это мои руки в картине. Часто бывают руки, поскольку человек видит всего себя только в зеркало, а так видит свои руки, ноги. Ноги, правда, я, по-моему, не рисовала.
ЮР Как фотограф-любитель, я часто стесняюсь забегать вперед, чтобы снять лицо, и тогда я снимаю со спины. Знаю, что у тебя очень много работ, где человек изображен, когда он отвернулся от нас и смотрит в ту же сторону, куда смотрит и зритель.
НН Ну это одновременно и я как будто смотрю, что впереди. Под каждым человеком со спины я, может быть, подозреваю себя, глядящую вперед.
ЮР У тебя практически нет изображения конкретных людей?
НН Да, это так. Словно я придумала персонажа, хотя часто говорят, что он на кого-то похож. И может быть, как-то подспудно я кого-то вспоминаю, и кто-то получается.
Просто семь лет в школе и шесть лет в институте мы писали с натуры. А потом я просто испугалась, потому что людям не очень нравилось, как получались их портреты, и я перестала. Люди стали придуманными.
ЮР Значит, тебя тревожит, как воспринимают люди свои портреты твоей работы? Ты не чувствуешь себя вправе распорядиться их образами?
НН Нет, не чувствую.
ЮР А природой, домами?..
НН А природу я люблю, и дома… Людей я не очень люблю, я как-то к ним отношусь скептически очень.
ЮР Но они тем не менее почти в каждой твоей картине.
НН Ну как, человек – он всюду проник, от него не избавишься.
ЮР Почему ты не любишь людей?
НН Потому что… Потому что от них очень много зла, много несправедливости, и человек, мне кажется, самое страшное животное, которое живет на земле. Что-то разрушает, уничтожает, и это так страшно.
ЮР Поэтому ты прячешь человека за маской?
НН Маски – нет. Может быть, просто в какой-то момент мне показалось, что я начала делать такой стереотип. То есть из одной работы в другую все один и тот же тип, словно один и тот же человек. И я закрыла их масками, чтобы каждый думал и придумывал себе что-то другое, что под этой маской.