Однако всю дорогу глубокая печаль стесняла его сердце: он думал о молоденькой и хорошенькой госпоже Бонасье, которая обещала вознаградить его за самоотверженность. Но поспешим сказать, что печаль эта происходила у молодого человека не столько от сожаления о потерянном блаженстве, сколько от опасения, чтобы с бедной женщиной не случилось какого-либо несчастия. Он не сомневался в том, что она стала жертвой мщения кардинала, а, как известно, мщение его высокопреосвященства бывало ужасно. Каким образом министр пощадил его, этого он не понимал, и, вероятно, ему объяснил бы это господин де Кавуа, если бы капитан гвардии застал его дома.
Ничто так не убивает времени и не сокращает пути, как мысль, поглощающая собой все чувства размышляющего. Внешнее существование тогда кажется сном, а мысль – сновидением. Под её влиянием время не имеет счёта, пространство – протяжения, выезжаем из одного места – приезжаем в другое, вот и всё. Из преодалённого расстояния в памяти нашей не остаётся ничего, кроме зыбкого тумана, в котором расплываются тысячи смутных очертаний: деревьев, гор, пейзажей. Во власти именно такой галлюцинации д’Артаньян и проехал, позволив лошади идти любым аллюром, шесть или восемь лье, отделявших Шантильи от Кревкера, так что, прибыв в эту деревню, ничего не помнил о том, что встречал на пути.
Только здесь он вернулся к реальности. Он тряхнул головой, увидел трактир, где оставил Арамиса, и, пустив лошадь рысью, остановился у дверей.
На этот раз встретил его не хозяин, а хозяйка. Д’Артаньян был физиономист. Он лишь бросил взгляд на румяное весёлое лицо хозяйки и понял, что с ней не нужно притворяться и что нечего опасаться женщины с таким добродушным лицом.
– Любезная хозяюшка, – обратился к ней д’Артаньян, – не можете ли вы мне сказать, куда девался один из моих приятелей, которого мы вынуждены были здесь оставить дней двенадцать тому назад?
– Красивый молодой человек лет двадцати трёх – двадцати четырёх, спокойный, любезный, статный?
– Да, и кроме того, раненный в плечо.
– Именно – так и есть! Он всё ещё здесь, сударь.
– Ах, дорогая хозяюшка, – вскричал д’Артаньян, соскочив с лошади и бросив поводья Планше, – вы меня воскрешаете! Где же этот милый Арамис? Я хочу обнять его, так как, признаюсь, мне не терпится увидеть его.
– Извините, сударь, но я думаю, что сейчас он не может вас принять.
– Отчего? Или у него женщина?
– Господи Иисусе, что вы это говорите! Бедный мальчик! Нет, сударь, у него не женщина.
– Так кто же у него?
– Кюре из Мондидье и настоятель амьенского иезуитского монастыря.
– Боже мой! – вскричал д’Артаньян. – Разве бедняге так плохо?
– Нет, сударь, напротив. Но вследствие болезни его осенила благодать Божья и он решился принять постриг.
– Ах да, – сказал д’Артаньян, – я и забыл, что он мушкетёр только временно.
– Вы всё ещё настаиваете на свидании с ним?
– Больше, чем когда-либо.
– Так пожалуйте во двор, направо, по лестнице, в третий этаж, пятый номер.
Д’Артаньян бросился по указанному направлению и увидел наружную лестницу, которые встречаются и поныне во дворах старых гостиниц. Но попасть к будущему аббату было не так-то просто – подступы к комнатам Арамиса были защищены не хуже садов Армиды. В коридоре стоял на страже Базен и преградил ему путь тем решительнее, что после многолетних испытаний он наконец увидел приближение результата, вечно бывшего предметом его собственных честолюбивых желаний.
И в самом деле, мечтой бедного Базена всегда было служить у духовного лица, и он нетерпеливо ожидал минуты, постоянно мерещившейся ему в будущем, когда Арамис наконец скинет мушкетёрский плащ и наденет рясу. Только повторяемое ежедневно обещание молодого человека, что эта минута вскоре наступит, и удерживало Базена на службе у мушкетёра, службе, на которой, по словам слуги, он неминуемо погубит свою душу.
Итак, сердце Базена было исполнено радости. По всей вероятности, на этот раз хозяин его не отступит. Соединение нравственной боли с физической произвело давно желаемое действие. Арамис, страдая одновременно телом и душой, обратил наконец глаза и помыслы к религии и счёл предостережением свыше случившееся с ним двойное несчастье, а именно внезапное исчезновение любовницы и рана в плечо.
Понятно, что при таком расположении духа для Базена ничто не могло быть неприятнее прибытия д’Артаньяна, который мог снова втянуть его господина в вихрь мирских помыслов, так долго его увлекавших. Он решился храбро защищать двери, но так как предательство трактирщицы лишило его возможности говорить, что Арамиса нет дома, он попытался доказать вновь прибывшему, что было бы верхом нескромности помешать его господину в благочестивой беседе, начатой с утра и, по словам Базена, которая могла закончиться не раньше вечера.
Но д’Артаньян не обратил никакого внимания на красноречивые слова Базена, и, не желая вступать в спор с лакеем своего друга, он просто оттолкнул его рукой, а другой повернул дверную ручку пятого номера. Дверь отворилась, и д’Артаньян вошёл в комнату.
