– Да, сударь, это он выучил меня незаметным манером ставить силки и закидывать удочки. И вот теперь, видя, как наш негодяй-хозяин кормит нас грубым мясом, годным для мужиков, а не для таких желудков, как наши, я полегоньку принялся за старое ремесло. Прогуливаясь в лесах принца, я стал ставить силки, а валяясь на берегах прудов его высочества, закидывать удочки. Таким образом, слава богу, теперь у нас нет, как изволите видеть, недостатка в куропатках и кроликах, карпах и угрях, пище лёгкой и здоровой, приличной для больных.
– Ну а вино, – спросил д’Артаньян, – кто доставляет? Хозяин?
– Как сказать! И да и нет!
– Как это – и да и нет?
– Он доставляет его, правда, но сам не знает, что имеет эту честь.
– Объяснитесь, Мушкетон, беседа с вами весьма полезна.
– Извольте, сударь. Случаю было угодно, чтобы я в путешествиях своих встретил испанца, который видел много стран и между прочим Новый Свет.
– А что общего между Новым Светом и бутылками, которые я вижу здесь на конторке и поставце?
– Терпение, сударь, всему своя очередь.
– Правда, Мушкетон; я полагаюсь на вас и слушаю.
– Испанец этот имел слугу, сопровождавшего его во время путешествия в Мексику. Лакей был мой соотечественник, и мы скоро сошлись, тем более что в наших характерах было много сходства. Мы оба больше всего на свете любили охоту, поэтому он рассказывал мне, как в прериях туземцы охотятся на тигров и диких быков с помощью простой мёртвой петли, которую накидывают на шею этим страшным зверям. Сначала я не хотел верить, чтоб можно было дойти до такой ловкости и бросать верёвку за двадцать-тридцать шагов куда захочешь, но перед очевидностью принуждён был поверить справедливости рассказа. Приятель мой ставил в тридцати шагах бутылку и каждый раз схватывал горлышко петлёю. Я также стал упражняться в этом, и так как природа одарила меня кой-какими способностями, то теперь я бросаю лассо не хуже туземца. Ну вот, понимаете? Погреб полон отличными винами, но хозяин не расстаётся с ключом, однако в погребе есть отдушина. Сквозь эту отдушину-то я и бросаю лассо. Зная, где угол с лучшими винами, я и черпаю из него. Вот, сударь, каким образом Новый Свет имеет отношение к бутылкам, стоящим на конторке и поставце. Теперь не угодно ли попробовать нашего вина и сказать без предубеждения, каково оно?
– Спасибо, мой друг, спасибо, к несчастью, я уже позавтракал.
– Ну, – сказал Портос, – накрой стол, Мушкетон, и пока мы будем завтракать, д’Артаньян расскажет нам, что он делал те десять дней, что не был с нами.
– Охотно, – сказал д’Артаньян.
Пока Портос и Мушкетон завтракали с аппетитом выздоравливающих и братским дружелюбием, сближающим людей, находящихся в несчастии, д’Артаньян рассказал, каким образом раненый Арамис принуждён был остаться в Кревкере, как он оставил в Амьене Атоса, обвинённого в изготовлении фальшивой монеты, как он, д’Артаньян, принуждён был ранить де Варда, чтобы добраться до Англии.
На этом кончился рассказ д’Артаньяна. Возвратясь из Англии, он привёл четырёх лошадей, одну для себя, а прочих для своих товарищей, и объявил Портосу, что назначенная для него лошадь уже стоит в конюшне трактира.
В эту минуту вошёл Планше и сказал своему хозяину, что лошади отдохнули и что можно будет доехать к ночи до Клермона.
Д’Артаньян, почти успокоенный насчёт Портоса, незамедлительно желал узнать о других своих друзьях. Он пожал руку больному и сказал, что поедет продолжать поиски. Впрочем, намереваясь воротиться дней через семь-восемь по той же дороге, он хотел заехать за Портосом, если застанет его ещё в трактире.
Портос сказал, что, вероятно, ушиб не позволит ему встать до того времени, впрочем, он должен будет остаться в Шантильи, чтобы дождаться ответа от своей герцогини.
Д’Артаньян пожелал ему скорого и благоприятного ответа и, поручив Мушкетону хорошенько присматривать за Портосом, расплатился с хозяином и отправился в путь с Планше, уже освободившимся от одной лошади.
Д’Артаньян ничего не сказал Портосу ни о ране, ни о прокурорше. При всей своей молодости наш беарнец был весьма смышлён. Он притворился, будто верит всему, о чём ему рассказывал хвастливый мушкетёр, будучи убеждён, что никакая дружба не выдержит насильственного проникновения в чужую тайну, особенно если эта тайна затрагивает самолюбие. К тому же всегда имеешь нравственное превосходство над людьми, чья жизнь тебе известна. И д’Артаньян, строя планы своих будущих интриг и решив сделать трёх своих товарищей орудиями собственного успеха, был не прочь заранее соединить в руках невидимые нити, при помощи которых он рассчитывал управлять ими.
