– Да, прекрасная, prorsus admirabile![22] – продолжал Арамис. – Но требующая глубокого изучения трудов отцов церкви и Священного Писания. А я с глубочайшим смирением признался этим высокопросвещённым церковнослужителям, что бессонные ночи в караулах и вообще королевская служба принудили меня несколько запустить научные занятия. Поэтому я чувствовал бы себя более свободным, facilius natans[23], в теме, взятой по собственному выбору, которая относилась бы к этим строгим богословским вопросам как в философии мораль к метафизике.
Д’Артаньян заскучал. Кюре тоже.
– Посмотрите, какое вступление! – вскричал иезуит.
– Вступление, – повторил, как эхо, кюре, чтобы сказать что-нибудь.
– Quemadmodum inter coelorum immensitatem[24].
Арамис бросил взгляд в сторону д’Артаньяна и увидел, что его друг зевал с опасностью вывихнуть себе челюсти.
– Давайте говорить по-французски, отец мой, – обратился он к иезуиту. – Господин д’Артаньян тогда в полной мере сможет насладиться нашей беседой.
– Да, я утомлён с дороги, – сказал д’Артаньян, – и вся эта латынь несколько ускользает от меня.
– Согласен, – сказал иезуит, слегка сбитый с толку, между тем как довольный кюре бросил на д’Артаньяна благодарный взгляд. – Итак, посмотрим, что можно извлечь из этого тезиса. Моисей, служитель Бога… Он только служитель, вникните в это хорошенько, итак, Моисей благословляет обеими руками. Он повелевает поддерживать свои руки, когда евреи поражают своих врагов, следовательно, он благословляет обеими руками. Так, в Евангелии сказано: «Imponite manus», а не «manum»! Возлагайте руки, а не руку!
– Возлагайте руки, – повторил кюре, делая соответствующий жест.
– А апостол Петр, наместниками которого являются Папы, – продолжал иезуит, – напротив: porrige digitos, простри персты. Теперь вы понимаете, в чём суть?
– Конечно, – отвечал в высшей степени довольный Арамис, – хотя это и очень тонко…
– Персты! – продолжал иезуит. – Апостол Петр благословлял перстами. Папа, следовательно, тоже благословляет перстами. А сколькими перстами благословляет он? Тремя: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
Все перекрестились; д’Артаньян счёл долгом последовать их примеру.
– Папа – наместник апостола Петра и олицетворяет три ипостаси Святой Троицы; остальные лица низшей церковной иерархии, ordines inferiores, благословляют именем святых архангелов и ангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, например, дьяконы, причетники и прочие, благословляют кропилами, которые уподобляются бесконечному числу перстов. Вот схема. Argumentum omni denudatum ornamento[25]. Мне хватит её на два таких тома, – продолжал иезуит. И в восторге хлопнул ладонью по Иоанну Златоусту in folio[26], под тяжестью которого, кажется, прогибался стол.
Д’Артаньян содрогнулся.
– Конечно, – сказал Арамис, – я отдаю справедливость красотам этой темы, но в то же время сознаюсь, что она меня подавляет. Я избрал следующий текст, – скажите мне, милый д’Артаньян, нравится ли он вам: «Non inutile est desiderium in oblatione»[27], или, ещё лучше: «Скорбь и сокрушение не приличествуют приносящему Богу жертву».
– Остановитесь, – вскричал иезуит, – ибо этот тезис граничит с ересью! Подобное же положение встречается в «Augustinus» – книге ересиарха Янсения, книге, которая рано или поздно будет сожжена рукой палача. Берегитесь, мой молодой друг, вы впадаете в лжеучение, вы губите себя.
– Вы губите себя, – поддакнул кюре, сокрушённо качая головой.
– Вы затрагиваете пресловутый пункт о свободе воли, являющийся гибельным соблазном. Вы подходите вплотную к лжеучениям пелагианцев и полупелагианцев.
– Но, отец мой, – возразил Арамис, несколько ошеломлённый градом аргументов, обрушившихся на его голову.
– Как вы докажете, – продолжал, прерывая его, иезуит, – что должно сожалеть о мире, когда посвящаешь себя Богу? Вот дилемма: Бог есть Бог, а мир – дьявол. Сожалеть о мире – значит сожалеть о дьяволе, таков мой вывод.
– И мой также, – сказал кюре.
– Но помилуйте! – начал было Арамис.
– Desideras diabolum[28], несчастный! – вскричал иезуит.
– Сожалеет о дьяволе! О мой юный друг, – подхватил со вздохом кюре, – не сожалейте о дьяволе, умоляю вас.
Д’Артаньян начал чувствовать, что медленно сходит с ума. Ему казалось, что он попал в сумасшедший дом и сам скоро станет таким же, как те, кого он видит перед собой. Но он молчал, так как не понимал, о чём идёт речь.
– Выслушайте же меня, – однако снова начал Арамис с вежливостью, сквозь которую уже начинало проглядывать нетерпение, – я не говорю, что сожалею. Нет, я никогда не произнесу этой фразы, которая противоречила бы догматам истинной веры.
Иезуит воздел руки к небу, кюре сделал то же.
– Но согласитесь, по крайней мере, что недостойно посвящать Богу только то, что уже окончательно опротивело. Не правда ли, д’Артаньян?
– Я думаю так же, чёрт возьми! – вскричал тот.
Кюре и иезуит подскочили на стульях.
– Вот моя отправная точка, это силлогизм: мир не лишён прелести, я покидаю этот мир, следовательно, приношу жертву, а Святое Писание положительно говорит: принесите жертву Господу.
