– Простите, милый Арамис; но мне казалось, что вы метили выше.
– Выше? А кто я такой, чтоб иметь подобное самомнение? Ничтожный мушкетёр, нищий и совершенно никому не известный, ненавидящий всякую зависимость и чувствующий себя не на своём месте в свете.
– Арамис! Арамис! – вскричал д’Артаньян, недоверчиво глядя на своего друга.
– Я прах и обращаюсь в прах. Жизнь исполнена треволнений и горестей, – продолжал он всё мрачнее и мрачнее, – все нити, привязывающие её к счастью, рвутся в человеческой руке одна за другой, в особенности же золотые нити. О, милый д’Артаньян, – сказал Арамис с некоторой горечью в голосе, – поверьте мне, скрывайте свои раны, когда они у вас будут. Молчание – последняя радость несчастных, не выдавайте никогда своей скорби, любопытные пьют наши слёзы как мухи кровь раненой лани.
– Увы, милый Арамис, – сказал д’Артаньян, глубоко вздохнув в свою очередь, – вы рассказываете мне мою собственную историю.
– Как так?
– Да! У меня похитили женщину, которую я любил и обожал. Я не знаю, где она, куда её увезли, может быть, она в тюрьме, может быть, умерла.
– Но вы можете, по крайней мере, утешаться тем, что она покинула вас против воли, что если вы не имеете о ней известий, то лишь потому, что она лишена возможности сноситься с вами, – тогда как…
– Тогда как?
– Ничего, – спохватился Арамис, – ничего.
– Итак, вы навсегда отрекаетесь от света? Это решено? Намерение ваше бесповоротно?
– Навсегда. Сегодня вы – мой друг, завтра вы будете для меня только тенью или даже вовсе не будете существовать. А мир – могила, не что иное.
– Чёрт возьми! Это очень печально – то, что вы говорите.
– Что делать! Моё призвание влечёт меня, оно уносит меня.
Д’Артаньян улыбнулся, не отвечая; Арамис продолжал:
– Тем не менее, пока я ещё на земле, я хотел бы поговорить с вами о вас, о наших друзьях.
– А я, – сказал д’Артаньян, – хотел бы поговорить с вами о вас самих; но вижу, как вы отрешились от всего. Любовь вы презираете. Друзья – тени, свет – могила.
– Увы, вы сами убедитесь в этом, – сказал Арамис, вздыхая.
– Так бросим говорить об этом, – сказал д’Артаньян, – и давайте сожжём это письмо, которое, наверное, извещает о новой измене вашей гризетки или горничной.
– Какое письмо? – вскричал, оживившись, Арамис.
– Письмо, пришедшее во время вашего отсутствия и переданное мне для вас.
– От кого же письмо, от кого?
– От какой-нибудь заплаканной служанки, отчаявшейся гризетки, а может быть, от камеристки госпожи де Шеврёз, вынужденной возвратиться в Тур со своей госпожой и которая, желая пустить пыль в глаза, взяла надушенную бумагу и запечатала письмо печатью с герцогской короной.
– Что вы говорите?
– Постойте, да я, верно, потерял его, – сказал лукаво молодой человек, притворяясь, будто ищет. – Ну да это к счастью, свет – могила, люди, а следовательно и женщины, – тени, а любовь – чувство, которое вы презираете.
– Ах, д’Артаньян, д’Артаньян! – вскричал Арамис. – Вы меня убиваете!
– Наконец-то, вот оно! – сказал д’Артаньян, вынув письмо из кармана.
Арамис вскочил, схватил письмо и прочёл или, вернее, проглотил его. Лицо его сияло.
– У служанки, по-видимому, прекрасный слог, – сказал небрежно мушкетёр.
– Спасибо, д’Артаньян! – вскричал Арамис, почти обезумев от радости. – Она была вынуждена возвратиться в Тур, она мне верна, она меня любит! Друг мой, дайте я обниму вас, счастье душит меня!
И друзья пустились плясать вокруг почтенного Иоанна Златоуста, лихо топча листы упавшей на пол диссертации.
В эту минуту вошёл Базен со шпинатом и яичницей.
– Беги, несчастный! – вскричал Арамис, швыряя в лицо ему скуфейку. – Ступай, откуда пришёл, захвати с собой эту ужасную зелень и яичницу; спроси шпигованного зайца, жирного каплуна, бараний окорок с чесноком и четыре бутылки старого бургундского.
Базен, смотревший на своего господина и ничего не понимавший в этой перемене, грустно опустил яичницу в шпинат, а шпинат на пол.
– Вот когда пришло время посвятить свою жизнь царю царей, если вы желаете сделать ему приятное, – сказал д’Артаньян. – Non inutile est desiderium in oblatione[33].
– Ступайте к чёрту с вашей латынью! Мой милый д’Артаньян! Давайте пить, чёрт возьми! Давайте пить много, давайте пить вволю, и расскажите мне, что там делается.
– Теперь остаётся нам узнать об Атосе, – сказал д’Артаньян повеселевшему Арамису, когда рассказал ему обо всём случившемся в столице со дня их отъезда и когда вкусный обед заставил одного из них забыть свою диссертацию, а другого – свою усталость.
– Вы думаете, что с ним случилось несчастье? – спросил Арамис. – Атос так хладнокровен, так храбр и так отлично владеет шпагой.
– Да, конечно, и я больше, чем кто бы то ни было, воздаю должное храбрости и ловкости Атоса. Но я предпочитаю отражать шпагой удары копья, а не палок, я боюсь, что Атоса избили лакеи. Лакеи – народ, который дерётся больно и не скоро перестаёт. Вот почему, признаюсь вам, мне хотелось бы уехать как можно скорее.
