– Я не вступаю в духовный сан, а возвращаюсь в него, я как раз и был дезертиром, покинув церковь ради света; ведь вы знаете, что я принудил себя надеть мушкетёрский плащ.
– Я? Я ничего не знаю.
– Вы не знаете, как я бросил семинарию?
– Совершенно.
– Вот моя история. К тому же в Писании сказано: «Исповедайте свои грехи друг другу», вот я и исповедываюсь вам, д’Артаньян.
– А я вам заранее даю отпущение, – вы видите, что я добрый малый.
– Не смейтесь над святыней, мой друг.
– Так говорите, я слушаю.
– Я учился в семинарии с девяти лет. Через три дня мне должно было исполниться двадцать, я стал бы аббатом, и всё было бы кончено. Однажды вечером я по привычке отправился в один дом, где мне было приятно бывать. Что делать! Я был молод, подвержен слабостям. Вдруг без доклада вошёл некий офицер, ревность которого я возбуждал тем, что имел обыкновение читать жития святых хозяйке дома. В тот вечер я как раз перевёл эпизод из «Юдифи» и только что прочёл мои стихи даме, которая их весьма похвалила и, склонившись ко мне на плечо, перечитывала их вместе со мною. Эта поза, признаюсь, несколько свободная, не понравилась офицеру; он не сказал ни слова, но, когда я вышел, он вышел вслед за мной и, догнав меня, спросил:
«Господин аббат, любите ли вы, когда вас бьют палками?»
«Не могу сказать вам этого, сударь, – отвечал я, – потому что до сих пор никто не смел меня бить».
«Ну так вот, господин аббат, если вы возвратитесь когда-либо в дом, где я вас сегодня встретил, то я осмелюсь это сделать».
Мне кажется, я испугался. Я побледнел, ноги у меня подкосились, я искал ответа, не нашёл его и смолчал. Офицер подождал ответа и, не дождавшись, засмеялся, повернулся спиной и вошёл в дом. Я вернулся в семинарию.
Я настоящий дворянин, и кровь у меня горяча, как вы могли заметить, любезный д’Артаньян. Обида была ужасна, и хотя она и осталась никому не известной, я чувствовал её в самом сердце. Я объявил святым отцам, что чувствую себя неготовым для пострижения, и по моей просьбе его отложили на год.
Я отправился к лучшему учителю фехтования в Париже и условился с ним брать ежедневно уроки, и я брал их ежедневно в продолжение целого года. Потом, как раз в годовщину того дня, когда мне было нанесено оскорбление, я повесил на гвоздь сутану, оделся как надлежит дворянину и отправился на бал к одной знакомой даме, из моих друзей, где должен был находиться и мой молодчик. Это было на улице Фран-Буржуа, поблизости от тюрьмы Ла-Форс.
В самом деле, офицер мой был там. Я подошёл к нему в то время, когда он пел любовные куплеты, нежно поглядывая на даму, и прервал его как раз посреди второго куплета.
«Милостивый государь, – сказал я ему, – вы всё ещё против того, чтобы я возвратился в некий дом на улице Пайен, и прибьёте ли вы меня палкой, если мне вздумается вас ослушаться?»
Офицер взглянул на меня с удивлением и сказал:
«Что вам угодно, сударь? Я вас не знаю».
«Я тот аббатик, который читает жития святых и переводит «Юдифь» стихами», – отвечал я.
«А, теперь вспомнил, – сказал насмешливо офицер. – Что вам угодно?»
«Я желал бы, чтобы вы удосужились пойти прогуляться со мной».
«Завтра утром, если вам угодно, и с величайшим удовольствием».
«Нет, не завтра утром, а смею вас просить сейчас».
«Если вы непременно требуете…»
«Да, требую».
«Так пойдёмте. Сударыни, – сказал офицер, – не беспокойтесь. Я только убью этого господина и вернусь докончить последний куплет».
Мы вышли. Я повёл его на улицу Пайен, как раз на то место, где он ровно год тому назад, в этот же самый час сделал мне комплимент, о котором я вам рассказал. Луна великолепно светила. Мы обнажили шпаги, и при первом выпаде я убил его на месте.
– Чёрт возьми! – сказал д’Артаньян.
Арамис продолжал:
– Так как певец не возвращался к дамам и так как его нашли на улице Пайен, проткнутого насквозь шпагой, то догадались, что это я его так обработал.
Это дело наделало много шума. Я должен был на некоторое время отказаться от сутаны. Атос, с которым я в то время познакомился, и Портос, который, в дополнение к моим фехтовальным урокам, выучил меня кое-каким лихим приёмам, уговорили меня просить о мушкетёрском плаще. Король очень любил моего отца, убитого при осаде Арраса, и плащ мне был пожалован. Вы понимаете, что теперь пришло время возвратиться в лоно церкви.
– А почему именно сегодня, а не раньше или позже? Что с вами случилось и что могло внушить вам такие пагубные мысли?
– Эта рана была предостережением неба, дорогой д’Артаньян.
– Рана? Полно! Она почти зажила, и я уверен, что вас мучает больше всего не эта рана.
– А какая же? – спросил Арамис, покраснев.
– У вас сердечная рана, Арамис, гораздо более болезненная и не заживающая рана, рана, нанесённая женщиной.
Глаза Арамиса невольно засверкали.
– О, – сказал он, скрывая своё волнение под притворным равнодушием, – не говорите об этих вещах. Мне ли думать о них, мне ли терпеть любовные муки! Vanitas vanitatum![32] Неужели же я, по вашему мнению, сошёл с ума, и из-за кого же? Из-за какой-то гризетки, из-за горничной, за которой я волочился, когда был на военной службе? Фи!
