Действительно, в те дни, когда он бывал в хорошем настроении, Атос с успехом мог выдержать сравнение даже с таким изящным и благородным придворным, как господин де Тревиль. Он был среднего роста, но так строен и хорошо сложён, что в борьбе с Портосом не раз побеждал этого исполина, физическая сила которого вошла у мушкетёров в пословицу. Лицо его, с проницательными глазами, прямым носом и отточенным подбородком, как у Брута, носило невыразимый отпечаток величия и прелести. Руки его, за которыми он вовсе не следил, приводили в отчаяние Арамиса, усиленно прибегавшего и к миндальному тесту, и к благовонным маслам. Голос его был громок и в то же время мелодичен. Но самое необъяснимое в Атосе, всегда скрытном и умаляющем своё значение, было доскональное знание света, обычаев высшего общества и привычки человека знатного происхождения, проявлявшиеся невольно во всех его действиях.
Шло ли дело об обеде, Атос заказывал его лучше всех и каждому гостю отводил то место, которое заслужили его предки или он сам. Говорили о геральдике – Атос знал все знатные дворянские семьи в королевстве, их генеалогию, родственные связи, гербы и происхождение гербов. Он знал все тонкости этикета, все права крупных собственников, был чрезвычайно сведущ в звериной и соколиной охоте и однажды, в разговоре об этом искусстве, удивил самого Людовика XIII, великого знатока в этом деле.
Как все вельможи того времени, он ездил верхом и владел всякого рода оружием в совершенстве. Мало того, образование его было так разносторонне, даже в отношении схоластических наук, редко изучавшихся тогда дворянами, что он подсмеивался над крохами латыни, которые расточал Арамис, а Портос якобы понимал. Два или три раза, к великому изумлению его друзей, ему случалось, если Арамис ошибался в грамматике, исправлять его ошибки. Наконец, честность его была безукоризненна в этот век, когда военные так невысоко ставили веру и совесть, любовники – привязанность, а бедные – седьмую заповедь. Итак, Атос был человек весьма необыкновенный.
А между тем можно было заметить, что эта возвышенная натура, это прекрасное существо, эта тонкая душа, этот блестящий ум помимо его воли оказывался во власти рутины обыденной жизни, как старики с возрастом оказываются во власти физической и умственной немощи. В часы добровольного затворничества – а они были часты – светлый облик Атоса потухал и его блестящие стороны скрывались как бы в глубокой тьме. Тогда от этого полубога едва оставался обыкновенный смертный: с поникшей головой, с тусклым взглядом, с затруднённой речью. Атос целыми часами смотрел то на бутылку и стакан, то на Гримо, который, привыкнув повиноваться ему по знаку, читал в угасшем взоре своего господина его малейшие желания, которые немедленно исполнял. Если четырём друзьям случалось сходиться в такую минуту, то от Атоса едва можно было добиться какого-нибудь слова, и то сказанного с усилием, зато он пил за четверых, но последствием этого были более нахмуренный взгляд и более глубокая печаль.
Д’Артаньян, проницательность которого нам известна, невзирая на своё любопытство, напрасно старался открыть причину такой глубокой апатии своего друга, понять её причины. Атос никогда не получал писем. Все поступки его были известны его друзьям. Нельзя было сказать, чтобы вино наводило на него эту грусть, потому что он пил лишь для того, чтоб её развеять, хотя она только усиливалась от такого лекарства. Нельзя было приписать её игре, потому что, в противоположность Портосу, который пением или руганью сопровождал превратности судьбы, Атос при выигрыше и проигрыше оставался одинаково бесстрастным. Однажды в кружке мушкетёров он выиграл в один вечер тысячу пистолей, проиграл их, проиграл даже шитый золотом праздничный пояс, отыграл затем всё и ещё сто луидоров, причём его красивые чёрные брови ни разу не дрогнули, его руки не утратили своего перламутрового оттенка, его беседа не переставала быть спокойной и приятной.
Мрачность его вызывалась не атмосферными влияниями, как у наших соседей, англичан, потому что в лучшее время года печаль его обыкновенно усиливалась. Июнь и июль были самыми тяжёлыми месяцами для Атоса.
В данное время у него не было повода для горя. Когда ему говорили о будущем, он пожимал плечами, следовательно, тайна его была в прошлом, как об этом намекали д’Артаньяну. Такая таинственность делала ещё более интересным человека, которого, даже когда он бывал совершенно пьян, ни разу не выдали ни глаза, ни язык, как бы искусно его ни расспрашивали.
– Вот, – рассуждал д’Артаньян, – сейчас бедный Атос, может быть, умер, и умер по моей вине; ведь я увлёк его в это дело, начало и конец которого ему неизвестны и которое не должно было принести лично ему никакой пользы.
– Не говоря уже о том, сударь, – отвечал Планше, – что мы, вероятно, обязаны ему жизнью. Помните, как он крикнул: «Беги, д’Артаньян, меня схватили!» А выстрелив из обоих пистолетов, как он яростно начал действовать шпагой! Словно двадцать человек, или, лучше сказать, двадцать взбесившихся чертей.
