– Я постараюсь поехать с вами, – сказал Арамис, – хотя чувствую, что едва ли в силах ехать верхом. Вчера я пробовал истязать себя плетью, которую вы видите здесь на стене, но боль заставила меня прекратить это благочестивое занятие.
– Да, милый друг, невиданно, чтобы огнестрельную рану пытались лечить плетью; но вы были больны, болезнь ослабляет мозг, а потому я вас прощаю.
– Когда же вы едете?
– Завтра на рассвете. Отдохните получше эту ночь, а завтра, если вы сможете, мы поедем вместе.
– Итак, до завтра, – сказал Арамис, – хоть вы и железный, но и вам нужен покой.
На другой день, когда д’Артаньян вошёл к Арамису, он застал его у окна.
– На что вы там смотрите? – спросил д’Артаньян.
– Да вот, любуюсь этими тремя прекрасными лошадьми, которых конюхи держат в поводу. Это королевское удовольствие – ездить на таких лошадях.
– Любезный Арамис, этим удовольствием вы можете насладиться, ибо одна из этих лошадей ваша.
– Да что вы! А которая?
– Которая вам нравится, для меня они все одинаковы.
– И богатая попона на ней также принадлежит мне?
– Конечно.
– Да вы шутите, д’Артаньян?
– Я больше не шучу с тех пор, как вы стали говорить по-французски.
– Эти золочёные кобуры, этот бархатный чепрак, это седло с серебряными украшениями – это всё для меня?
– Для вас, а вот эта лошадь, что роет землю копытом, – моя, а та, что гарцует, – Атоса.
– Чёрт возьми, да это превосходные лошади!
– Я рад, что они вам нравятся.
– Это король сделал вам такой подарок?
– Уж конечно не кардинал; но не беспокойтесь о том, откуда они, а знайте только, что одна из них – ваша собственность.
– Я возьму ту, которую держит рыжий конюх.
– Прекрасно.
– Слава богу! – воскликнул Арамис. – Да от этого у меня и вся боль прошла, я сел бы на этого коня, будь у меня хоть тридцать пуль в теле. О, какие прекрасные стремена! Эй, Базен, подите сюда, скорее же!
Базен появился на пороге, грустный и вялый.
– Отточите шпагу, вычистите шляпу и плащ и зарядите мои пистолеты, – сказал Арамис.
– Это последнее приказание будет излишним, – прервал д’Артаньян, – у вас в кобурах есть заряженные пистолеты.
Базен вздохнул.
– Полноте, Базен, успокойтесь, – сказал д’Артаньян, – из всякого положения можно попасть в рай.
– Хозяин мой был уже такой отличный богослов, – сказал Базен, чуть не плача, – со временем его сделали бы епископом, а может быть, и кардиналом.
– Любезный Базен, подумай сам: какой имеет смысл быть духовным лицом? Это не избавит от обязанности сражаться. Ты же видишь, что кардинал примет участие в первой же кампании с шишаком на голове и алебардой в руке. А Ногаре де Ла Валетт? Что ты о нём скажешь? Он также кардинал, а спроси у его лакея: сколько раз он щипал ему корпию?
– Увы, – сказал Базен, вздыхая, – знаю, сударь; теперь на свете всё перевернулось вверх дном.
Тем временем молодые люди и бедный лакей сошли вниз.
– Подержи мне стремя, Базен, – сказал Арамис.
И Арамис вскочил в седло с обычной своей ловкостью и изяществом. Но после нескольких вольтов и курбетов благородного животного он почувствовал такую нестерпимую боль, что побледнел и пошатнулся. Д’Артаньян, который, предвидя это, не спускал с него глаз, бросился к нему, поддержал его и отвёл в комнату.
– Ладно, любезный Арамис, полечитесь, – сказал он, – я один поеду отыскивать Атоса.
– Вы – железный человек, – сказал Арамис.
– Нет, мне везёт, вот и всё; но как будете вы жить без меня? Избегая рассуждений о перстах и благословениях?
– Я буду писать стихи, – сказал, улыбнувшись, Арамис.
– Да, стихи, надушенные духами, которыми была окроплена и записка горничной госпожи де Шеврёз. Поучите-ка Базена стихосложению, это его утешит. Что же касается лошади, то ездите на ней каждый день понемногу, вы привыкнете опять к езде.
– О, на этот счёт будьте покойны, – сказал Арамис, – когда вы вернётесь, я буду вам сопутствовать.
Они простились, и десять минут спустя д’Артаньян, поручив своего друга Базену и хозяйке, уже ехал по дороге в Амьен.
В каком-то виде найдёт он Атоса и найдёт ли он его вообще?
Положение, в котором д’Артаньян оставил Атоса, было самым критическим. Может быть, он и погиб. Мысль эта опечалила д’Артаньяна, заставляя его несколько раз вздохнуть и дать обет отомстить за него. Из всех его друзей Атос был самый старший и поэтому, казалось бы, меньше всех похож на него и вкусами, и наклонностями.
И, однако, он любил его больше других. Благородная и полная достоинства наружность Атоса, свет величия, сиявший иногда из мрака, которым он добровольно окружил себя, неизменно ровное настроение, делавшее его самым приятным товарищем на свете, непринуждённая и язвительная весёлость, храбрость, которую можно было бы назвать слепой, если бы она не была следствием редкого хладнокровия, – все эти качества возбуждали в д’Артаньяне больше, чем дружбу и уважение, – они вызывали в нём восхищение.
