– Ну, пусть будет по-вашему. Один мой приятель, понимаете, один мой приятель, а не я, – сказал Атос, прерывая сам себя с горькою улыбкою, – некий граф, родом из той же провинции, что и я, то есть из Берри, родовитый, как Дандоло или Монморанси, двадцати пяти лет, влюбился в молодую шестнадцатилетнюю девушку, прелестную, как амур. Сквозь наивность её возраста просвечивал кипучий ум, ум не женщины, а поэта. Она не просто нравилась, она опьяняла. Она жила в маленьком местечке с братом своим, кюре. Оба были пришлыми людьми в той провинции. Они явились неизвестно откуда, но, видя её красоту и благочестие её брата, никто никогда не вздумал спросить, откуда они. Впрочем, говорили, что они из хорошей семьи. Мой приятель, владелец местечка, мог бы обольстить её или увезти силой – на выбор. Это было в его воле: кто стал бы вступаться за чужих, никому не известных людей? К несчастью, он был честный человек и женился на ней. Дурак! Глупец! Безумец!
– Но отчего же, если он любил её? – спросил д’Артаньян.
– Подождите же, – отвечал Атос. – Он повёз её в свой замок и сделал из неё первую даму во всей провинции; и должно отдать ей справедливость, она умела держать себя, как подобало её званию.
– Ну, и что же? – спросил д’Артаньян.
– Однажды, будучи вместе с мужем на охоте, – торопливо продолжал Атос шёпотом, – она упала с лошади и лишилась чувств! Граф бросился к ней на помощь, и так как платье стесняло её, то он разрезал его кинжалом и обнажил плечо. Угадайте, что было у неё на плече, д’Артаньян? – спросил Атос, вдруг громко расхохотавшись.
– Откуда же мне знать? – спросил д’Артаньян.
– Королевская лилия! – сказал Атос. – Она была заклеймена.
И Атос залпом выпил стакан, который держал в руке.
– Какой ужас! – вскричал д’Артаньян. – Что вы говорите!
– Истину! Друг мой, этот ангел был демоном. Бедная девушка была воровкой.
– Что же сделал граф?
– Граф был владетельным господином и имел в своих владениях право карать смертью. Он совсем разорвал платье у графини, связал ей за спиной руки и повесил на дереве.
– Боже мой, Атос, это же убийство! – вскричал д’Артаньян.
– Да, всего-навсего убийство, – отвечал Атос, бледный как смерть. – Но, кажется, нас оставили без вина.
Атос схватил последнюю бутылку, поднёс горлышко ко рту и выпил всё залпом, словно стакан вина. Потом он уронил голову на обе руки. Д’Артаньян в ужасе замер перед ним.
– Это вылечило меня от страсти к прекрасным, поэтическим и влюблённым женщинам, – сказал Атос, выпрямившись и не думая заканчивать апологию графа. – Дай бог и вам того же! Выпьем!
– И она умерла? – прошептал д’Артаньян.
– Чёрт возьми! – сказал Атос. – Но давайте же стакан… Ветчины! Дурень! – закричал он. – Мы больше не можем пить!
– А её брат? – робко спросил д’Артаньян.
– Её брат? – повторил Атос.
– Да, кюре.
– Я справлялся о нём, чтоб его тоже повесить. Но он опередил меня. Накануне покинул свой приход.
– А впоследствии узнали, кто был этот мерзавец?
– Несомненно, первый любовник и сообщник красавицы. Почтенный человек, который прикинулся кюре, быть может, для того, чтобы выдать замуж свою любовницу и устроить её участь. Я надеюсь, что его четвертовали.
– О боже мой, боже мой! – вскричал д’Артаньян, ошеломлённый этим ужасным приключением.
– Что же вы не еди́те ветчины, д’Артаньян? Она великолепна! – сказал Атос, отрезав кусок и положив на тарелку д’Артаньяна. – Жаль, что не было в погребе четырёх таких окороков! Я выпил бы ещё пятьдесят бутылок.
Д’Артаньян не мог долее вынести этого разговора, который сводил его с ума. Он положил голову на руки и прикинулся спящим.
– Не умеет теперь пить молодёжь, – сказал Атос, глядя на него с сожалением, – а ведь этот ещё из лучших.
Д’Артаньян был поражён страшной исповедью Атоса. Но многое в этом полупризнании оставалось для него тёмным. Прежде всего это признание делал человек совершенно пьяный – человеку полупьяному. И всё же, несмотря на туман в голове, вызванный пара́ми двух-трёх бутылок бургундского, д’Артаньян, пробудившись на другое утро, помнил каждое слово Атоса так, как будто бы слова эти, по мере того как они произносились, врезались в его мозг. Все эти сомнения породили в нём ещё большее желание узнать истину, и он вошёл к своему приятелю с твёрдым намерением возобновить вчерашний разговор, но нашёл Атоса вполне владеющим собой, то есть самым тонким и непроницаемым человеком.
Впрочем, мушкетёр, обменявшись с ним рукопожатием, сам предупредил его мысль.
– Я был очень пьян вчера, милый д’Артаньян! – сказал он. – Я понял это сегодня утром по неповоротливости языка и возбуждению пульса. Пари держу, что я наговорил много чепухи.
Сказав это, он посмотрел на своего приятеля так пристально, что тот смешался.
– Вовсе нет! – отвечал д’Артаньян. – Сколько я помню, вы не говорили ничего особенного.
– Странно. Мне казалось, будто я рассказал вам одну ужасно печальную историю.
И он взглянул на молодого человека, как будто хотел проникнуть в глубину его души.
– Должно быть, – сказал д’Артаньян, – я был ещё пьянее вас, потому что ничего не помню.
