Но Атос не удовольствовался этим ответом.
– Вы, конечно, заметили, милый друг, что у всех нас опьянение выражается различно. Один грустит, другой радуется. Я бываю грустен, когда напьюсь, и тогда рассказываю страшные сказки, которые вбила мне в голову моя глупая кормилица. Это мой недостаток, недостаток важный, сознаюсь, но всё-таки я славно пью.
Атос говорил это настолько естественно, что д’Артаньян поколебался в своей уверенности.
– Действительно, – сказал молодой человек, стараясь разгадать истину, – теперь я припоминаю, как смутный сон, будто мы говорили о повешенных.
– Так и есть! – сказал Атос, бледнея и с принуждённым смехом. – Я был в этом уверен: повешенные – это мой кошмар.
– Да-да, – сказал д’Артаньян, – теперь я вспомнил, речь шла… постойте… о женщине!
– Вот видите! – сказал Атос, покрываясь смертной бледностью. – Это моя излюбленная история о белокурой женщине. Когда я её рассказываю, то это значит, я мертвецки пьян.
– Да, – сказал д’Артаньян, – история о белокурой женщине, высокой, прекрасной, с голубыми глазами.
– Да, и повешенной.
– Своим мужем, важным господином, одним из ваших знакомых, – продолжал д’Артаньян, глядя пристально на Атоса.
– Вот видите, как можно скомпрометировать человека, когда сам не знаешь, что говоришь, – сказал Атос, пожимая плечами, как бы жалея самого себя. – Решительно не буду больше напиваться, д’Артаньян; это скверная привычка.
Д’Артаньян молчал.
– Да, кстати, – сказал Атос, внезапно меняя разговор, – спасибо за лошадь, которую вы мне привели.
– Она вам нравится? – спросил д’Артаньян.
– Да, но эта лошадь не для больших переходов.
– Ошибаетесь; я сделал на ней десять лье менее чем в полтора часа, и она вовсе не утомилась, точно проскакала вокруг площади Сен-Сюльпис.
– Вот как! Так мне приходится пожалеть о ней!
– Пожалеть?
– Да, я её спустил.
– Как?
– А вот как. Я проснулся сегодня в шесть часов утра. Вы спали как убитый; мне было нечего делать. Я ещё не совсем опомнился от вчерашней попойки, и сошёл в общую залу, и увидел нашего англичанина, торговавшего у барышника лошадь, так как его вчера пала. Я подошёл к нему и, видя, что он предлагает сто пистолей за гнедую запалённую клячу, сказал ему, что у меня есть тоже продажная лошадь. «И даже прекрасная, – сказал он, – я видел её вчера; лакей вашего приятеля держал её в поводу». – «Как по-вашему, стоит она сто пистолей?» – «Да. Вы хотите отдать мне её за эту цену?» – «Нет; но я вам её проиграю». – «Проиграете?» – «Да». – «Во что?» – «В кости». – Сказано – сделано, и я проиграл лошадь; но всё же отыграл седло.
Д’Артаньян раздосадованно поморщился.
– Вас это огорчает? – спросил Атос.
– Да, признаюсь. По этой лошади нас должны были узнать в день сражения. Это был подарок. Атос, вы нехорошо поступили.
– Ну, друг мой, поставьте себя на моё место, – сказал мушкетёр. – Я пропадал от скуки, и потом, по правде сказать, я не люблю английских лошадей. Если дело только в том, чтобы нас кто-нибудь узнал, то довольно и одного седла, оно достаточно заметно. Что же касается лошади, то мы найдём, чем оправдать её исчезновение. Чёрт возьми! Лошадь смертна. Предположим, что у моей был сап или моровая язва.
Д’Артаньян продолжал хмуриться.
– Досадно, – продолжал Атос, – что вы, как видно, очень дорожили этими животными. Ведь это ещё не всё.
– Что же вы ещё сделали?
– Когда я проиграл мою лошадь, девять очков против десяти – каково, – мне пришла мысль играть на вашу.
– Надеюсь, дело на том и кончилось?
– Нет, я привёл её в исполнение тотчас же.
– Вот тебе на! – вскричал д’Артаньян с беспокойством.
– Играл и проиграл.
– Мою лошадь?
– Вашу лошадь: семь очков против восьми, из-за одного очка. Знаете пословицу?..
– Атос, клянусь вам, вы сошли с ума.
– Надо было сказать мне это вчера, мой милый, когда я вам рассказывал дурацкие истории, а не сегодня утром; я проиграл её с седлом и вообще со всем прибором.
– Да это же ужасно!
– Подождите, это ещё не всё. Я был бы отличный игрок, если бы я не упрямился. Но я упрям. Тут так же, как в пьянстве… Итак, я заупрямился.
– Да что же вы могли проиграть? У вас ничего не было.
– Было, было, друг мой. У вас оставался ещё этот алмаз, который сверкает на вашем пальце и который я вчера заметил.
– Этот алмаз! – вскричал д’Артаньян, схватившись за перстень.
– Будучи знатоком, так как и сам имел их когда-то, я оценил его в тысячу пистолей.
– Надеюсь, – сказал серьёзно д’Артаньян, полумёртвый от страха, – что вы ни слова не упомянули о моём алмазе.
– Напротив, любезный друг. Этот алмаз, как вы сами понимаете, был нашим последним ресурсом. Я мог отыграть на него седла с приборами и лошадей и даже выиграть деньги на дорогу.
– Я трепещу, Атос! – вскричал д’Артаньян.
– Итак, я рассказал про алмаз моему партнеру, который его также заметил. Нельзя же, чёрт побери, носить на пальце звезду небесную и желать, чтобы её не заметили! Невозможно!
– И что же, продолжайте! – сказал д’Артаньян. – Клянусь честью, ваше хладнокровие убийственно.
– Итак, мы разделили брильянт на десять ставок, по сто пистолей каждая.
