– Напрасно, повторяю вам. Что мы станем делать вдвоём с одной лошадью? Я не могу сидеть сзади вас, мы были бы похожи на двух сыновей Эймона, потерявших своего брата. А вы, конечно, не захотите обидеть меня, гарцуя рядом со мною на этом великолепном скакуне. Я, не колеблясь ни секунды, взял бы сто пистолей, нам нужнее деньги для возвращения в Париж.
– Я дорожу этой лошадью, Атос.
– Напрасно. Лошадь может споткнуться и сбить ноги, лошадь может поесть из яслей, из которых ела сапная лошадь, и вот лошадь, или, вернее, сто пистолей пропали. Хозяин обязан кормить свою лошадь, между тем как сто пистолей кормят своего хозяина.
– Но как же мы поедем обратно?
– На лошадях наших лакеев, чёрт возьми! По нашим лицам всё-таки увидят, что мы порядочные люди.
– Хороши мы будем на клячах, между тем как Арамис и Портос будут гарцевать на своих конях.
– Арамис! Портос! – вскричал, засмеявшись, Атос.
– Что такое? – спросил д’Артаньян, не понимавший, почему веселится его друг.
– Хорошо! Хорошо! Дальше! – сказал Атос.
– Итак, вы советуете…
– …взять сто пистолей, д’Артаньян. С этими деньгами мы прекрасно проживём до конца месяца. Мы утомлены, и недурно будет немного отдохнуть.
– Отдохнуть? Нет, Атос. Тотчас же по возвращении в Париж я начну отыскивать эту несчастную женщину.
– И думаете, что для этого лошадь будет полезнее добрых луидоров? Возьмите сто пистолей, мой друг, возьмите сто пистолей.
Д’Артаньяну нужен был только довод, чтоб согласиться, и последний ему понравился. К тому же, настаивая на своём, он боялся показаться Атосу эгоистом. Поэтому он согласился и взял сто пистолей, которые англичанин ему тотчас же заплатил.
Затем все мысли сосредоточились на отъезде. Мировая с хозяином стоила, кроме старой лошади Атоса, ещё шесть пистолей. Д’Артаньян и Атос взяли лошадей Планше и Гримо. Лакеи отправились в путь пешком, неся сёдла на голове.
Как ни были дурны лошади обоих друзей, однако они скоро перегнали лакеев и приехали в Кревкер. Ещё издали они заметили Арамиса, печально прислонившегося к окну и смотрящего, как сестрица Анна из сказки, на клубящуюся на горизонте пыль.
– Эй, Арамис! Что вы тут делаете? – вскричали оба друга.
– А, д’Артаньян! Атос! – сказал молодой человек. – Я думал о том, с какой быстротой исчезают все блага мира. Моя английская лошадь, которая умчалась и исчезла в вихре пыли, была для меня живым примером непрочности всего земного. Вся наша жизнь может быть выражена тремя словами: erat, est, fuit[34].
– Что это значит, в сущности? – спросил д’Артаньян, начиная догадываться.
– Это значит, что меня надули. Шестьдесят луидоров за лошадь, которая, судя по быстроте её исчезновения, может делать рысью по пять лье в час!
Д’Артаньян и Атос рассмеялись.
– Дорогой д’Артаньян, – сказал Арамис, – не сердитесь на меня, прошу вас: необходимость не считается с законами. К тому же я более всех наказан, потому что проклятый барышник надул меня по крайней мере на пятьдесят луидоров. Вот вы оба не то, что я, вы бережливы и расчётливы: вы ездите на лошадях ваших лакеев, а ваших парадных коней ведут в поводу, не спеша, короткими переходами.
В эту минуту фургон, появившийся несколько минут тому назад на амьенской дороге, остановился и из него вылезли Планше и Гримо с сёдлами на головах. Фургон возвращался в Париж порожняком, и лакеи условились, вместо платы за провоз, поить фургонщика всю дорогу.
– Это что такое? – спросил Арамис, увидя их. – Одни сёдла?
– Теперь понимаете? – спросил Атос.
– Друзья мои, вы поступили точь-в-точь как я. Я так же инстинктивно сохранил седло. Эй, Базен, положите моё новое седло вместе с сёдлами этих господ!
– А куда вы подевали своих кюре? – спросил д’Артаньян.
– На другой день я позвал их обедать, мой милый, – отвечал Арамис. – Здесь, мимоходом будь сказано, отличное вино, и я их так напоил, что аббат запретил мне оставлять военную службу, а иезуит сам запросился в мушкетёры.
– Долой диссертации! – вскричал д’Артаньян. – Долой диссертации! Я требую отмены диссертаций!
– С тех пор, – продолжал Арамис, – я живу очень приятно. Я начал поэму односложным стихом. Это довольно трудно, но главное достоинство всякой вещи состоит в трудности. Сюжет поэмы любовный, я прочту вам первую песнь, в ней четыреста стихов, и она читается в одну минуту.
– Дорогой Арамис, – сказал д’Артаньян, ненавидевший стихи почти так же, как латынь, – прибавьте к трудности ещё и краткость, и вы можете не сомневаться, что в вашей поэме будет по крайней мере два достоинства.
– К тому же, – продолжал Арамис, – страсти в моей поэме самые почтенные, вы увидите. Послушайте, друзья мои, значит, мы возвращаемся в Париж? Браво! Я готов! Опять увидим нашего добряка Портоса? Тем лучше! Вы не можете себе представить, как мне недоставало этого большого дуралея. Уж он-то не продаст своей лошади и за целое царство! Мне не терпится поглядеть, как он выглядит в седле на новом коне. Уверен, что он будет походить на Великого Могола.
