– Давайте же обедать, всё остынет, – сказал Портос.
Четыре друга, успокоившись насчёт своего будущего, принялись за обед, остатки которого были отданы Мушкетону, Базену, Планше и Гримо.
Приехав в Париж, д’Артаньян нашёл письмо господина де Тревиля, извещавшего, что по его просьбе король милостиво изъявил согласие на зачисление его в мушкетёры.
Так как это было главным желанием д’Артаньяна, не считая, разумеется, желания найти мадам Бонасье, то он кинулся в совершенном восторге к своим друзьям, которых только за полчаса перед тем покинул и которых застал теперь весьма грустными и озабоченными. Они собрались на совет к Атосу, что всегда служило признаком серьёзности положения.
Де Тревиль только что известил их, что, ввиду непреложного желания его величества начать военные действия первого мая, им надлежит тотчас же озаботиться приготовлением воинского снаряжения.
Четыре философа в замешательстве смотрели друг на друга. Тревиль не шутил в вопросах дисциплины.
– А во что, по-вашему, обойдётся снаряжение? – спросил д’Артаньян.
– Что тут говорить, – отвечал Арамис, – мы подсчитывали со спартанской скаредностью, и на каждого пришлось по крайней мере по полторы тысячи ливров.
– Четырежды пятнадцать – шестьдесят. Итого шесть тысяч ливров, – сказал Атос.
– Мне кажется, – сказал д’Артаньян, – что по тысяче ливров на каждого будет довольно. Правда, я считаю не как спартанец, а как стряпчий…
Слово «стряпчий» пробудило Портоса.
– Послушайте, мне пришла в голову мысль, – сказал он.
– Это уж чего-нибудь да стоит. У меня нет и тени какой-либо мысли, – сказал Атос хладнокровно. – Что же касается д’Артаньяна, то счастье числиться в наших рядах свело его с ума: тысяча ливров! Объявляю, что мне одному нужно не менее двух тысяч ливров.
– Четырежды два – восемь, – сказал Арамис. – Итак, на снаряжение нам нужно восемь тысяч. Правда, из него у нас есть уже сёдла.
– А кроме того, – сказал Атос, подождав, пока д’Артаньян, отправившийся благодарить де Тревиля, не запер за собою дверь, – у нас есть прекрасный алмаз, сияющий на пальце нашего друга. Кой черт! Д’Артаньян слишком добрый товарищ, чтобы оставить братьев своих в нужде, когда он носит на пальце сумму, достаточную для того, чтобы выкупить из плена короля.
Из всех четырёх друзей больше всего озабочен был, без сомнения, д’Артаньян, хотя ему, как гвардейцу, было гораздо легче экипироваться, чем господам мушкетёрам, которые были знатного происхождения. Но юный гасконец был, как мы видели, весьма бережливого, если не скупого нрава и вместе с тем (как объяснить контраст?) почти тщеславнее Портоса. К этой заботе об удовлетворении своего тщеславия присоединялась в эту минуту ещё другая, не столь эгоистическая. Сколько ни расспрашивал он о мадам Бонасье, ему так ничего и не удалось узнать. Де Тревиль спрашивал о ней королеву. Королева не знала, где находится молодая кастелянша, и обещала дать повеление разыскать её. Но это обещание было слишком неопределённо и отнюдь не успокаивало д’Артаньяна.
Атос не выходил из своей комнаты; он решил не делать ни одного шага ради снаряжения.
– Нам остаётся две недели, – говорил он друзьям. – Если по истечении этого срока я ничего не найду или, лучше сказать, если меня ничто не найдёт, то я, не желая, как добрый католик, пустить себе пулю в лоб, заведу ссору с четырьмя гвардейцами его высокопреосвященства или с восемью англичанами и стану драться, пока один из них меня не убьёт, что неизбежно случится, принимая во внимание их численность. Тогда скажут, что я умер за короля, так что я исполню долг службы, избежав необходимости экипироваться.
Портос прохаживался по комнате, заложив руки за спину, и, кивая головой, говорил:
– Я осуществлю свой план.
Озабоченный и небрежно завитой Арамис не говорил ничего.
Из этих грустных подробностей можно видеть, что в компании царила полная безнадёжность.
Со своей стороны, слуги, подобно боевым коням Ипполита, разделяли незавидную участь своих господ. Мушкетон запасал сухари, Базен, как всегда склонный к благочестию, не выходил из церкви, Планше считал мух, а Гримо, которого общее несчастье не могло заставить прервать молчания, предписанного его господином, вздыхал так, что способен был разжалобить и камень.
Трое друзей – потому что, как мы сказали выше, Атос поклялся, что не сделает ни шагу ради экипировки, – выходили рано и возвращались поздно. Они шатались по улицам и рассматривали каждый камень мостовой: не обронил ли кто кошелька. Со стороны казалось, что они идут по чьему-то следу, так внимательны они были всюду. А когда они встречали друг друга, их взгляды, полные отчаяния, словно вопрошали: «Ты ничего не нашёл?»
