Д’Артаньян на другой день пришёл снова и был принят ещё лучше, чем накануне. Лорда Винтера не было дома, и он провёл с миледи весь вечер. Она, по-видимому, приняла самое живое участие в нём, спросила, откуда он родом, кто его друзья и не имел ли он когда-нибудь намерения поступить на службу к кардиналу. Д’Артаньян, который, как уже знают, был очень благоразумен для молодого человека в двадцать лет, вспомнил тогда свои подозрения относительно миледи. Он отозвался с большим почтением о его высокопреосвященстве и сказал, что он не преминул бы поступить в гвардию кардинала вместо того, чтобы поступить в гвардию короля, если бы только знал господина де Кавуа так же, как и господина де Тревиля.
Миледи совершенно спокойно переменила разговор и самым равнодушным тоном спросила, не бывал ли он в Англии.
Д’Артаньян ответил, что его туда посылал де Тревиль для переговоров о покупке лошадей и что он вывез оттуда четырёх на завод. Миледи в продолжение разговора два или три раза прикусила себе губы. Она имела дело с гасконцем, который вёл игру осторожно.
Д’Артаньян удалился в тот же самый час, как и накануне. В коридоре он опять встретился с хорошенькой Кэти – так звали служанку. Она посмотрела на него таким благосклонным взглядом, что ошибиться было невозможно, но мысли д’Артаньяна были настолько поглощены её госпожой, что он не заметил этого.
Д’Артаньян пришёл к миледи на другой день и опять на следующий, и каждый вечер миледи принимала его всё с большей и большей любезностью.
Каждый вечер то в передней, то в коридоре или на лестнице он сталкивался с хорошенькой субреткой. Но, как мы уже сказали, д’Артаньян не обращал никакого внимания на эту настойчивость бедняжки Кэти.
Дуэль, в которой Портос сыграл такую блестящую роль, не заставила его, впрочем, забыть об обеде у прокурорши. На следующий день, около часа дня, Мушкетон ещё раз оглядел его туалет, и Портос направился на Медвежью улицу, чувствуя себя вдвойне удачливым.
Сердце его билось, но это происходило не от юной и нетерпеливой любви, как у д’Артаньяна. Нет, материальный интерес волновал его более. Ему удастся наконец переступить этот таинственный порог и подняться по той самой незнакомой лестнице, по которой поднимались один за другим старые экю господина Кокнара.
Наконец он увидит в действительности сундук, который двадцать раз снился ему во сне: длинный, глубокий сундук, запертый висячим замком с засовом, прикреплённым к полу. Об этом сундуке он так часто слышал, и вдруг прокурорша откроет этот сундук его удивлённым взорам своими несколько высохшими, но ещё не лишёнными изящества и красоты руками. Кроме того, он, бесприютный скиталец, не имеющий семьи, солдат, привыкший проводить время в трактирах, кабаках, тавернах, сластёна, принуждённый по большей части довольствоваться случайным куском, – он собирался принять участие в семейном обеде, насладиться домашним уютом и предоставить себя заботам хозяйки, которые тем приятнее, чем туже приходится, как говорят старые вояки.
Приходить в качестве кузена каждый день и садиться за хорошо сервированный стол, разгладить морщины и развеселить жёлтое, сморщенное лицо старого прокурора, немножко пощипать пёрышки у молодых писцов, выучивши их играть в фаро, в гальбит и в ландскнехт со всеми их тонкостями, и выиграть у них в один час всё, что они сберегли за целый месяц, – всё это очень улыбалось Портосу.
До мушкетёра, правда, доходили с разных сторон не особенно лестные отзывы о прокурорах, ходившие о них в то время и пережившие их: говорили об их скаредности, доходившей до мелочей, о строгом воздержании в еде. Так как, в конце концов, если откинуть излишнюю бережливость, которую Портос считал всегда очень неуместной, прокурорша была довольно щедра для своего звания, то, вполне понятно, Портос надеялся, что её дом поставлен на широкую ногу.
При входе в дом у мушкетёра, однако, явились некоторые сомнения; внешний вид не представлял ничего привлекательного: грязный, вонючий коридор, полутёмная лестница, на которую свет проникал с соседнего двора. Во втором этаже – низкая дверь, в которую вколочены огромные гвозди, словно главный вход в тюрьму Гран-Шатле.
Портос постучался; высокий бледный писец с копной растрёпанных волос открыл дверь и поклонился с видом человека, привыкшего уважать высокий рост – признак силы, военный мундир, определяющий социальное положение носящего его, и румяное лицо, указывающее на привычку к достатку.
За ним показался писец поменьше ростом, за вторым – следующий, опять побольше, и за третьим – подросток лет двенадцати.
Всего три писца с половиною. Для того времени это служило признаком, что дела идут на славу.
Хотя мушкетёр должен был прийти только в час, но уже с двенадцати прокурорша начала высматривать и поджидать, надеясь, что сердце, а может быть, и желудок её возлюбленного ускорит час свидания.
