Д’Артаньян бросил ещё один внимательный взгляд на Кэти. В молодой девушке было столько свежести и красоты, что многие герцогини пожертвовали бы охотно за это своими титулами.
– Кэти, – сказал он, – я разгадаю твою душу, когда ты захочешь. За этим дело не станет, моё прелестное дитя.
И с этими словами он поцеловал её, от чего бедная девушка покраснела, как вишня.
– О нет, – вскричала Кэти, – вы меня не любите! Вы сами только что сказали мне, что любите мою госпожу.
– И это мешает тебе открыть мне вторую причину?
– Вторая причина та, господин кавалер, – сказала Кэти, сделавшаяся смелее от поцелуя, а затем и ободрённая выражением глаз молодого человека, – что в любви каждый старается для себя.
Только тогда д’Артаньян вспомнил томные взгляды Кэти, встречи с ней в передней, на лестнице, в коридоре, прикосновение руки каждый раз, как он встречал её, и затаённые вздохи. Но, поглощённый только одним желанием – понравиться её знатной госпоже, он пренебрегал субреткой: кто охотится за орлом, тот не обращает внимания на воробья.
Но на этот раз наш гасконец с первого раза понял всю выгоду, которую он может извлечь из любви, в которой Кэти так наивно, или так бесстыдно, призналась ему: перехватывание писем, адресованных графу де Варду, постоянная осведомлённость о доме и наблюдение за миледи, свободный вход во всякий час в комнату Кэти, смежную с комнатой госпожи. Вероломный, как видит читатель, д’Артаньян мысленно жертвовал уже молодой девушкой для того, чтобы волей или неволей добиться любви миледи.
– Так ты хочешь, милая Кэти, чтобы я представил тебе доказательство любви, в которой ты сомневаешься?
– Какой любви? – спросила молодая девушка.
– Любви, которую я готов почувствовать к тебе.
– А какое же этому доказательство?
– Хочешь, я проведу с тобою сегодня вечером всё время, которое я обыкновенно провожу с твоей госпожой?
– О да, – сказала Кэти, хлопая в ладоши, – очень хочу!
– Коли так, прелестное дитя, – сказал д’Артаньян, усаживаясь в кресло, – поди сюда, я хочу сказать тебе, что ты самая хорошенькая субретка, какую мне приходилось когда-либо видеть.
И он так нежно и так убедительно уверял её в этом, что бедная девушка, ничего другого и не желавшая, как только верить этому, – поверила. Впрочем, к большому удивлению д’Артаньяна, хорошенькая Кэти не очень-то скоро поддалась его обольщению.
Время в атаках и защите проходит скоро. Пробило полночь, и в комнате миледи раздался звон колокольчика.
– Великий боже, – вскричала Кэти, – меня зовёт госпожа! Уходи, уходи скорее.
Д’Артаньян встал, взял шляпу, как бы повинуясь, но затем, вместо того чтобы отворить дверь на лестницу, быстро отворил дверцы большого шкафа и спрятался там между платьями и пеньюарами миледи.
– Что вы делаете? – вскричала Кэти.
Д’Артаньян, заранее вынувший из шкафа ключ, заперся изнутри, ничего не ответив.
– Заснули вы там, что ли? – кричала между тем миледи резким голосом. – Почему вы не идёте, когда я звоню?
Д’Артаньян услышал, как порывисто отворилась дверь, ведущая в комнату миледи.
– Иду, миледи, иду! – закричала Кэти, устремляясь навстречу госпоже.
Обе вернулись в спальню, и так как дверь осталась приоткрытой, д’Артаньян мог слышать, как миледи продолжала бранить горничную. Затем она наконец успокоилась, и разговор зашёл о нём, пока Кэти помогала раздеваться своей госпоже.
– Каково, – сказала миледи, – я не видела сегодня вечером нашего гасконца!
– Как, сударыня, – сказала Кэти, – разве он не приходил? Неужели он начал ветреничать, не достигши ещё счастья?
– О нет! Наверно, ему помешал и задержал его господин де Тревиль или господин Дезессар. О, в этом я уверена, Кэти, этого-то я держу в руках крепко.
– Что же вам угодно будет сделать с ним, сударыня?
– Что я с ним сделаю?! Будь спокойна, Кэти, между этим человеком и мною есть нечто, о чём он не знает… Я чуть не лишилась из-за него доверия его высокопреосвященства. О, я отомщу за себя!
– Я думала, сударыня, что вы его любите.
– Я люблю его?! Я его ненавижу! Идиот, в руках которого была жизнь лорда Винтера и он не убил его и лишил меня трёхсот тысяч ливров ренты!
– Правда, ваш сын – единственный наследник дяди, и до его совершеннолетия вы бы могли располагать всем его состоянием.
Д’Артаньян вздрогнул, услышав, как это нежное создание резким, пронзительным голосом, смягчить который в светском разговоре ей стоило больших усилий, упрекает его в том, что он не убил человека, к которому она с виду относилась столь дружески.
– Да я уж давно отомстила бы ему, – продолжала миледи, – если бы, не знаю почему, кардинал не велел мне щадить его…
– О да! Но вы, сударыня, не пощадили ту маленькую женщину, которую он любил.
– Ах, эту! Лавочницу с улицы Могильщиков! Разве он ещё не забыл о её существовании? Да, сказать по правде, я хорошо отомстила.
Холодный пот выступил у д’Артаньяна: эта женщин была воистину чудовище!
Он снова стал прислушиваться, но, к несчастью, туалет был окончен.
– Теперь же, – сказала миледи, – ступайте и постарайтесь завтра непременно получить ответ на то письмо, которое я вам дала.
– К господину де Варду? – уточнила Кэти.
