Это письмо было подложное и, кроме того, крайне неделикатное; по понятиям нашего времени, оно было даже позорное, но в ту эпоху люди не были так взыскательны, как теперь. Впрочем, д’Артаньян, по собственному признанию миледи, знал, что она способна предавать людей гораздо более значительных, и не чувствовал к ней уважения. И, несмотря на это, безумная страсть влекла его к этой женщине. Какая-то пьянящая страсть, смешанная с презрением, и как знать, чего в ней было больше – страсти или жажды мести.
План д’Артаньяна был очень прост: войти через комнату Кэти в комнату миледи и воспользоваться первой минутой удивления, стыда и ужаса, чтобы восторжествовать над ней. Может быть, это и не удастся ему, но надо было на что-нибудь решиться и рискнуть. Через восемь дней начнётся война, и нужно было уезжать: у д’Артаньяна не было времени тянуть с любовью.
– Возьми, – сказал молодой человек, передавая Кэти запечатанную записку, – отдай это письмо миледи – это ответ де Варда.
Бедная Кэти побледнела как смерть: она догадывалась, что заключалось в письме.
– Послушай, милое дитя, – сказал ей д’Артаньян, – ты понимаешь, что надо же, чтобы всё это так или иначе закончилось. Миледи может узнать, что ты передала первую записку моему лакею, вместо того чтобы отдать её лакею графа, и что я распечатал и две другие, предназначенные для де Варда. Тогда миледи тебя прогонит, и ты её знаешь, она не такая женщина, чтобы этим и ограничить своё мщение.
– Увы, – сказала Кэти, – а ради кого я подвергаюсь всему этому?
– Ради меня, я это хорошо знаю, моя красавица, – сказал молодой человек, – за то я очень тебе благодарен, клянусь.
– Но что же, наконец, заключается в вашем письме?
– Миледи тебе скажет это.
– Ах, вы меня не любите! – вскричала Кэти. – Господи, как же я несчастна!
На этот упрёк есть ответ, на который всегда поддаются женщины: д’Артаньян ответил так, что Кэти осталась пребывать в страшном заблуждении. Впрочем, она очень плакала, прежде чем решилась передать письмо миледи, но наконец всё-таки решилась – это и было нужно д’Артаньяну.
К тому же он обещал вечером рано уйти от её госпожи и заглянуть к ней.
Это обещание окончательно утешило бедную Кэти.
С тех пор как четыре друга были заняты собственной экипировкой, они уже больше не собирались вместе. Обедали отдельно, там, где приходилось, или, вернее, где кто мог. Служба тоже отнимала много бесценного времени, которое бежало незаметно. Они только условились один раз в неделю, около часа дня, собираться у Атоса в то время, как сам Атос, верный своей клятве, не переступал порога своей двери.
Именно в такой день они и должны были собраться, когда Кэти приходила к д’Артаньяну. Как только Кэти ушла, д’Артаньян направился на улицу Феру.
Он застал Атоса и Арамиса философствующими. Арамис завёл речь о пострижении. Атос, следуя своему обыкновению, не отклонял и не поощрял его к этому: он стоял за то, чтобы каждому была предоставлена свобода выбора. Он никогда не давал никому советов прежде, чем его просили об этом, да к тому же его надо было ещё и очень просить.
– Вообще советов просят только для того, – говорил он, – чтобы не следовать им, а если им следуют, то лишь для того, чтобы было кого упрекнуть впоследствии за то, что посоветовали.
Портос пришёл вскоре после д’Артаньяна; таким образом, собрались вместе все четыре друга.
Лица их выражали совершенно различные чувства: на лице Портоса читалось спокойствие, д’Артаньяна – надежда, Арамиса – тревога, а лицо Атоса выражало беспечность.
