Между тем нищий всё ещё продолжал распарывать камзол и вытащил один за другим из своих грязных лохмотьев полтораста двойных испанских пистолей, которые выложил на стол. Затем он открыл дверь, поклонился и вышел, прежде чем молодой человек, совершенно ошеломлённый, успел сказать ему хоть слово. Тогда Арамис вторично перечёл письмо и заметил, что в нём была приписка:
– Золотые мечты! – вскричал Арамис. – О, чудная жизнь! Да, мы молоды! Да, для нас ещё настанут счастливые дни! О, тебе принадлежит моя любовь, моя кровь, моя жизнь, всё, всё, моя прекрасная возлюбленная!
И он страстно целовал письмо, даже не взглянув на золото, блестевшее на столе.
Базен постучался в дверь, у Арамиса не было более причин держать его за дверями, и он позволил ему войти.
Базен остолбенел при виде такого обилия золота и забыл, что пришёл доложить о приходе д’Артаньяна, который, выйдя от Атоса, направился к Арамису, любопытствуя узнать, что это был за нищий. Так как д’Артаньян нисколько не церемонился с Арамисом, то, видя, что Базен забыл доложить о нём, доложил о себе сам.
– Ах, чёрт возьми, милый Арамис, – сказал д’Артаньян, – если это те сливы, которые присланы вам из Тура, можете поздравить от моего имени садовника, вырастившего их.
– Вы ошибаетесь, мой любезный, – сказал Арамис, всё ещё скрытничая, – это мой книгопродавец присылает мне деньги за поэму с одностопными стихами, которую я начал писать во время нашего путешествия.
– Да-да, припоминаю! – сказал д’Артаньян. – Ну, что же, ваш книгопродавец очень щедр, мой любезный Арамис, вот всё, что я могу вам сказать.
– Как, сударь! – вскричал Базен. – За поэму платят так дорого! Это невероятно! Так вы можете сделать всё, что захотите, вы можете стать таким же знаменитым, как господин де Вуатюр и господин де Бенсерад. Мне это очень нравится: поэт – это почти то же, что аббат. Ах, господин Арамис, сделайтесь же, пожалуйста, поэтом!
– Базен, друг мой, – строго сказал Арамис, – мне кажется, что вы вмешиваетесь в разговор.
Базен понял, что допустил оплошность, и, опустив голову, вышел.
– Я смотрю, – продолжал д’Артаньян, улыбаясь, – вы продаёте ваши произведения на вес золота! Вы очень счастливы, мой друг, но смотрите, будьте осмотрительны: не потеряйте письмо, которое торчит в вашем кармане и которое вы получили, без сомнения, тоже от книгопродавца.
Арамис покраснел до корней волос, засунул поглубже письмо и застегнул камзол.
– Любезный д’Артаньян, – сказал он, – мы пойдём, если хотите, к нашим друзьям. И так как я теперь богат, мы с сегодняшнего дня возобновим наши обеды вместе в ожидании, пока и вы тоже разбогатеете.
– Честное слово, с большим удовольствием! У нас уже давно не было приличного обеда, а так как мне предстоит сегодня вечером одно довольно рискованное предприятие, то, признаюсь, я вовсе не против того, чтобы подогреть себя несколькими бутылками старого бургундского.
– Согласен и на старое бургундское: я тоже не отношусь к нему с ненавистью, – сказал Арамис, у которого при виде золота как рукой сняло все мысли об отставке.
Положив в карман на всякий случай три или четыре двойных пистоля, он запер остальные деньги в шкатулку чёрного дерева с перламутровой инкрустацией, где хранился известный платок, служивший ему талисманом.
Оба друга отправились прежде всего к Атосу, который, не желая нарушать клятву не выходить из дому, взялся распорядиться принести обед к нему. Так как он был большой знаток по части гастрономических тонкостей, то д’Артаньян и Арамис не стали возражать и предоставили ему эту важную заботу.
Они направлялись к Портосу, но на углу улицы Бак встретили Мушкетона, который с самым кислым видом гнал перед собой мула и лошадь. Д’Артаньян вскрикнул от удивления, смешанного с радостью.
– А, моя жёлтая лошадка! – вскричал он. – Арамис, взгляните на эту лошадь.
– Ах, какая ужасная кляча, – сказал Арамис.
– Дорогой мой, – отвечал д’Артаньян, – это та самая лошадь, на которой я приехал в Париж.
– Как! Господин д’Артаньян знает эту лошадь? – спросил Мушкетон.
– Она очень оригинальной масти, – заметил Арамис, – я никогда не видал такой.
