Вечером миледи отдала приказание провести к ней господина д’Артаньяна, как только он придёт, по своему обыкновению. Но он не пришёл.
На следующий день Кэти снова забежала к молодому человеку и рассказала ему обо всём, что произошло накануне. Д’Артаньян улыбнулся: этот ревнивый гнев миледи был его мщением.
Вечером миледи была ещё более нетерпеливой, чем накануне. Она повторила своё приказание относительно гасконца, но, как и накануне, она прождала напрасно.
На другой день Кэти явилась к д’Артаньяну, но далеко уже не такая живая и весёлая, как в предшествовавшие дни, а, напротив, очень грустная и печальная.
Д’Артаньян спросил бедную девушку, что с ней, но та вместо всякого ответа вынула из кармана письмо и подала его ему.
Это письмо было написано рукою миледи, но только на этот раз было адресовано самому д’Артаньяну, а не де Варду.
Он распечатал письмо и прочёл:
– Это очень просто и ясно, – сказал д’Артаньян, – и я ожидал этого письма. Мой кредит поднимается по мере того, как кредит графа падает.
– Вы придёте? – спросила Кэти.
– Послушай, моя милая, – сказал гасконец, старавшийся оправдать себя в своих собственных глазах в том, что он собирается изменить обещанию, данному им Атосу, – понимаешь, было бы неразумно не ответить на такое любезное приглашение. Миледи, видя, что я не прихожу, не поймёт причины, по которой я прекратил свои посещения. Она станет кое о чём догадываться, и кто скажет, до чего может дойти месть такой женщины, как она!
– О боже мой, – сказала Кэти, – вы умеете представить всё в таком виде, что всегда остаётесь правы. Но вы, наверно, опять станете ухаживать за ней, и если на этот раз вы ей понравитесь под вашим настоящем именем и в вашем настоящем лице, то это будет гораздо хуже, чем в прошлый раз.
Бедная девушка смогла интуитивно предугадать кое-что из того, что должно было произойти дальше.
Д’Артаньян стал разуверять её, насколько мог, и обещал остаться нечувствительным к обольщениям миледи.
Он поручил Кэти сказать своей госпоже, что он как нельзя более благодарен ей за её доброту и что он к её услугам. Но д’Артаньян побоялся ответить письменно из опасения, что не сумеет для таких опытных глаз, как у миледи, достаточно изменить свой почерк.
Было ровно девять часов, когда д’Артаньян явился на Королевскую площадь. Очевидно, что слуги, ожидавшие в передней, были предупреждены, потому что, как только д’Артаньян появился, раньше ещё даже, чем он успел спросить, можно ли видеть миледи, один из них побежал доложить.
– Просите войти, – сказала миледи отрывистым голосом, но настолько громко, что д’Артаньян из передней услышал его.
Слуга ввёл его.
– Меня ни для кого больше нет дома, – сказала миледи, – слышите ли, ни для кого.
Слуга поклонился и вышел.
Д’Артаньян с любопытством взглянул на миледи: она была бледна и глаза казались утомлёнными – может быть, от слёз, а может быть, от бессонницы.
Намеренно было уменьшено число свечей в комнатах, но тем не менее молодая женщина была не в состоянии скрыть следы лихорадки, снедавшей её последние два дня. Д’Артаньян подошёл к ней с обычной любезностью; она сделала тогда над собой невероятное усилие, чтобы принять его, но никогда ещё на расстроенном лице не появлялось такой любезной улыбки.
На вопрос д’Артаньяна о её здоровье она ответила:
– Нехорошо, очень нехорошо.
– В таком случае, – сказал д’Артаньян, – я пришёл не вовремя; вам нужен, без сомнения, отдых, и я лучше удалюсь.
– О нет, – сказала миледи, – напротив, останьтесь, господин д’Артаньян, ваше милое общество развлечёт меня.
«Ого! – подумал д’Артаньян. – Она никогда не была такой любезной! Надо держать ухо востро».
Миледи приняла самый ласковый, дружеский тон, на какой только была способна, и придала необыкновенное оживление разговору. Вместе с тем это оживление, оставившее было её на минуту, возвратило опять блеск её глазам, румянец – щекам и розовый цвет – губам. Д’Артаньян снова нашёл в ней прежнюю Цирцею, очаровавшую его своими чарами. Его любовь, казавшаяся ему уже погасшей, была только усыплена и снова пробудилась в его сердце. Миледи улыбалась, и д’Артаньян чувствовал, что готов всем жертвовать из-за этой улыбки.
Был один момент, когда он почувствовал в себе что-то вроде угрызений совести. Мало-помалу миледи сделалась более общительной. Она спросила у д’Артаньяна, есть ли у него любовница.
