Всё это было так невероятно цинично, так нагло и бесстыдно, что д’Артаньян едва верил тому, что видел и слышал. Ему казалось, что он вовлечён в одну из тех фантастических интриг, которые могут присниться только во сне.
Тем не менее он порывисто кинулся навстречу миледи, уступая непреодолимой силе притяжения, влекущей к ней, как железо к магниту.
Дверь за ними закрылась.
Кэти бросилась к двери.
Ревность, бешенство, оскорблённая гордость – одним словом, все страсти, волнующие сердце влюблённой женщины, побуждали её открыть истину. Но она погибла бы сама, если бы призналась, что принимала участие во всей этой интриге, и, кроме того, потеряла бы навсегда д’Артаньяна. Это последнее соображение заставило её принести ещё и эту, последнюю жертву.
Д’Артаньян достиг цели всех своих желаний: в нём любили на этот раз не соперника, а делали вид, что любят его самого. Тайный голос говорил ему в глубине сердца, что он был не более как орудие мести, которое ласкали в ожидании, что он совершит убийство, но его гордость, самолюбие, страсть заставили умолкнуть этот голос, заглушали этот ропот. При этом ещё наш гасконец, с долей самоуверенности, которая нам уже известна, сравнивал себя с де Вардом и задавал себе вопрос: почему бы, в конце концов, ей не полюбить и его самого?
Итак, он всецело отдался страсти этой минуты. Миледи была для него уже не той женщиной с гибельными намерениями, которая однажды так ужаснула его, а пылкой, страстной любовницей, отдавшейся всецело любви, которую, казалось, она сама испытывает. Так прошло часа два.
Между тем пыл двух любовников остыл. Миледи, руководимая совсем иными побуждениями, чем д’Артаньян, не могла окончательно забыться. Она первая вернулась к действительности и спросила молодого человека, нашёл ли он какой-нибудь предлог, который мог бы вызвать столкновение между ним и де Вардом, следствием чего могла стать дуэль.
Но д’Артаньян, мысли которого приняли совершенно иной оборот, забылся, как глупец, и любезно ответил ей, что уже слишком поздно, чтобы думать о дуэлях на шпагах.
Эта холодность к единственному предмету, интересующему её, испугала миледи, и вопросы её сделались ещё настойчивее. Тогда д’Артаньян, никогда всерьёз и не помышлявший об осуществлении этой дуэли, захотел сменить тему разговора. Но это было ему не по силам. Миледи своей железной волей и ясным умом, которому трудно было противостоять, удерживала его в заранее очерченных ею границах. Д’Артаньян думал, что поступает умно, советуя миледи отказаться от ужасных замыслов и простить де Варда, но при первых сказанных им словах молодая женщина задрожала и отстранилась от него.
– Не трусите ли вы, любезный д’Артаньян? – спросила она резким, насмешливым тоном, странно прозвучавшим в темноте.
– Вы, конечно, этого не думаете, сердце моё! – отвечал д’Артаньян. – Но что, если этот бедный граф де Вард виновен менее, чем вы полагаете?
– Во всяком случае, – сказала жёстко миледи, – он меня обманул, а с той минуты, как он меня обманул, он заслужил смерть.
– Ну, так он умрёт, если вы его приговорили к смерти! – произнёс д’Артаньян таким твёрдым, решительным тоном, который показался миледи выражением самой непоколебимой преданности.
Она тотчас же придвинулась к нему.
Мы не можем сказать, как долго длилась эта ночь для миледи, но д’Артаньяну показалось, что он провёл с нею не более двух часов, когда первые лучи начали уже пробиваться сквозь жалюзи, и вскоре вся комната озарилась бледным светом начинающегося дня.
Тогда миледи, видя, что д’Артаньян собирается с ней расстаться, напомнила ему данное ей обещание отомстить за неё де Варду.
– Я весь к вашим услугам, – сказал д’Артаньян, – но только прежде всего я желал бы удостовериться в одной вещи.
– В чём именно? – спросила миледи.
– В том, что вы меня любите.
– Мне кажется, что я уже доказала вам это.
– Да, и потому я предан вам телом и душой.
– Благодарю вас, мой храбрый возлюбленный, но так как я доказала вам любовь мою, то и вы мне докажете свою. Ведь так?
– Конечно. Но если вы в самом деле любите меня, как говорите, – сказал д’Артаньян, – то неужели вы нисколько не боитесь за меня?
– Но чего же мне бояться?
– Ведь и я могу быть опасно ранен, даже убит.
– Это невероятно, – сказала миледи, – вы такой храбрый и так искусно владеете шпагой.
– Так вы не хотите избрать какое-нибудь иное средство отмщения, не требующее кровопролитной дуэли? – спросил д’Артаньян.
Миледи молча взглянула на своего любовника. Бледный свет первых утренних лучей придавал её глазам выражение какой-то особенной мрачности.
– Право, – сказала она, – мне кажется, что вы теперь колеблетесь.
– Нет, я не колеблюсь. Но, право, мне жаль этого бедного графа де Варда с тех пор, как вы его не любите. И мне кажется, что всякий человек уже вследствие того, что лишился вашей любви, так жестоко наказан, что нет надобности наказывать его ещё.
– Кто вам сказал, что я его любила? – спросила миледи.
