– По крайней мере, я могу думать теперь без особенной самонадеянности, что вы любите другого, – сказал молодой человек нежным голосом, – и я повторяю, что отношусь участливо к графу.
– Вы? – спросила миледи.
– Да, я.
– Почему же?
– Потому что я один знаю…
– Что?
– …что он далеко не был так виновен или, скорее, был виновен перед вами, как это кажется.
– В самом деле? – сказала миледи встревоженным голосом. – Объяснитесь, потому что я положительно не понимаю, о чём это вы говорите.
И она смотрела на д’Артаньяна, который держал её в своих объятиях, и её глаза стали разгораться.
– Да, я человек благородный, – сказал д’Артаньян, решившийся покончить с этим, – и с тех пор, как ваша любовь принадлежит мне, с тех пор, как я уверен в ней – ведь я могу быть уверен в ней, не правда ли?
– Совершенно, но продолжайте.
– Так вот, я чувствую себя переродившимся, и одно признание тяготит меня.
– Признание?
– Если бы я сомневался в вашей любви, я не сказал бы этого, но вы меня любите, моя прелестная возлюбленная, не правда ли, вы меня любите?
– Без сомнения.
– В таком случае, если бы вследствие чрезмерной любви к вам я оказался бы в чём-нибудь виноватым перед вами, вы меня простили бы?
– Может быть…
Д’Артаньян с самой сладкой улыбкой сделал попытку приблизить губы к губам миледи, но та отстранилась.
– Признание, – сказала она, бледнея, – что это за признание?
– Вы назначили де Варду свидание в прошлый четверг в этой самой комнате, не правда ли?
– Я?! Нет! Этого не было, – сказала миледи таким решительным голосом и с таким бесстрастным лицом, что если бы д’Артаньян не был в этом так уверен, он усомнился бы.
– Не лгите, прелестный мой ангел, – сказал д’Артаньян, улыбаясь, – это бесполезно.
– Как так? Говорите же! Вы меня убиваете!
– О, успокойтесь, вы не виноваты передо мной! И я уже простил вас.
– Но что же дальше, дальше!
– Де Вард не может ничем похвастаться.
– Отчего? Вы сами сказали мне, что это кольцо…
– Это кольцо, моя любовь, у меня. Граф де Вард, бывший у вас в четверг, и сегодняшний д’Артаньян – одно и то же лицо.
Смельчак ожидал удивления, замешательства, вспышки, которая разрешится слезами, но он ошибся, и его заблуждение длилось недолго. Бледная и страшная, миледи выпрямилась и, оттолкнув д’Артаньяна сильным ударом в грудь, вскочила с постели.
Было уже совсем светло. Д’Артаньян удержал её за пеньюар из тонкого индийского батиста, чтобы вымолить себе прощение, но она сильным и решительным движением сделала попытку вырваться. Батист разорвался, обнажив плечи, и на одном прекрасном округлом белом плече д’Артаньян увидел цветок лилии, эту неизгладимую метку, которую кладёт позорящая рука палача.
– Великий боже! – вскричал д’Артаньян, отпуская пеньюар, и в оцепенении застыл на кровати.
Миледи по выражению ужаса на лице д’Артаньяна поняла, что она изобличена. Без сомнения, он всё видел, молодой человек знал теперь её тайну, тайну ужасную, которая никому не была известна.
Она обернулась уже не как взбешённая женщина, но как раненая пантера.
– А, презренный, – сказала она, – ты мне подло изменил, и к тому же у тебя в руках моя тайна! Ты умрёшь!
И она подбежала к шкатулке, украшенной инкрустацией, стоявшей у неё на туалете, открыла её лихорадочно дрожавшей рукой, вынула оттуда маленький кинжал с золотой рукояткой, с тонким и острым лезвием, и одним прыжком набросилась на полураздетого д’Артаньяна. Хотя молодой человек, как нам известно, был храбр, он был устрашён выражением этого искажённого лица с неестественно расширенными зрачками, этими бледными щеками, крававо-красными губами. Он отступил к узкому проходу за кроватью, как от подползшей к нему змеи, и когда покрывшаяся потом рука наткнулась на шпагу, он вынул её из ножен. Но, не обращая внимания на шпагу, миледи старалась взобраться на кровать, чтобы нанести ему удар кинжалом, и остановилась только тогда, когда почувствовала остриё шпаги на своей груди. Тогда она попыталась схватить шпагу руками, но д’Артаньян постоянно отклонял эти попытки и, приставляя шпагу то к её глазам, то к груди, стал отступать к двери, ведущей в комнату Кэти.
Тем временем миледи бросалась на него со страшной яростью, испуская ужасные крики. Впрочем, всё это скорей походило на дуэль, и д’Артаньян мало-помалу пришёл в себя.
– Прекрасно, моя красавица, прекрасно, – говорил он, – но, ради бога, успокойтесь, иначе я вам нарисую вторую лилию на вашей прелестной щёчке.
– Подлый! Подлый! – вопила миледи.
Д’Артаньян, пытаясь отыскать дверь, всё время держался оборонительной позиции.
