– Только с поэтами случаются подобные вещи, – серьёзно заметил Атос.
– В таком случае сделаем лучше вот как, – сказал д’Артаньян, – на которой лошади вы поедете: на той, что купили, или на той, которую вам подарили?
– Конечно, на той, которую мне подарили… Вы понимаете, д’Артаньян, что не могу же я нанести обиду…
– …неизвестному дарителю, – прибавил д’Артаньян.
– Или таинственной дарительнице, – поправил Атос.
– Следовательно, купленная вами лошадь больше вам не нужна?
– Почти нет.
– А вы выбрали её сами?
– И притом осмотрел её с большим вниманием. Безопасность всадника, сами знаете, зависит почти всегда от лошади.
– Так уступите мне её за ту цену, которую вы за неё заплатили.
– Я только что хотел предложить вам её, дорогой д’Артаньян. А этот пустячный долг вы отдадите мне когда-нибудь со временем.
– А сколько вы за неё заплатили?
– Восемьсот ливров.
– Вот вам сорок двойных пистолей, милый мой друг, – сказал д’Артаньян, вынимая их из кармана, – мне известно, что этою монетою вам платят за ваши стихи.
– Так вы богаты деньгами? – спросил Арамис удивлённо.
– Богат, страшно богат, мой друг!
И д’Артаньян позвенел в кармане остальными пистолями.
– Пошлите ваше седло в казармы мушкетёров, и лошадь приведут вам вместе с нашими.
– Отлично, но скоро уже пять часов, поспешим!
Четверть часа спустя Портос показался в конце улицы Феру на очень красивом испанском жеребце. За ним ехал Мушкетон на маленькой, но хорошей овернской лошадке. Портос сиял от радости и гордости.
В то же самое время на другом конце улицы появился Арамис на великолепном английском скакуне. За ним следовал Базен на руанской лошади, ведя под уздцы сильную мекленбургскую лошадь, предназначавшуюся д’Артаньяну.
Оба мушкетёра съехались одновременно: Атос и д’Артаньян смотрели на них из окна.
– Чёрт возьми, – заметил Арамис, – у вас великолепная лошадь, мой милый Портос!
– Да, – важно отвечал Портос, – это именно та самая лошадь, которую хотели мне прислать сначала, но, желая подшутить, муж некой дамы заменил её другой, за что и был наказан, а я получил полное удовлетворение.
После этого появились Планше и Гримо, ведя лошадей своих господ. Д’Артаньян и Атос сошли вниз, вскочили в сёдла, и все четверо товарищей пустились в путь: Атос на лошади, которой обязан был своей жене, Арамис – любовнице, Портос – прокурорше, а д’Артаньян – только своей удаче, лучшей любовнице в мире.
Слуги следовали за ними.
Как и предполагал Портос, кавалькада произвела сильное впечатление. И если бы им попалась по дороге госпожа Кокнар и увидела, какой важный вид имел Портос, восседая на своём прекрасном испанском жеребце, она не пожалела бы о кровопускании, произведённом ею сундуку мужа.
Близ Лувра четверо друзей встретили де Тревиля, возвращавшегося из Сен-Жермена. Он остановил их, чтобы поздравить с такой блестящей экипировкой, и эта остановка в одно мгновение собрала вокруг них целую толпу зевак.
Д’Артаньян воспользовался этим обстоятельством и сказал де Тревилю о письме с большой красной печатью и с гербом кардинала. Понятно, что о другом письме он не сказал ни слова.
Де Тревиль одобрил их план и успокоил д’Артаньяна, сказав, что если он не явится к нему на следующий день, то найдёт его, где бы он ни был. В эту самую минуту часы на Самаритянке пробили шесть. Четверо друзей извинились, сказав, что они спешат на свидание, и простились с де Тревилем.
Через некоторое время они проехали галопом на дорогу в Шайо. День уже клонился к вечеру. Кареты проезжали то в одном, то в другом направлении. Д’Артаньян, охраняемый товарищами, стоявшими несколько поодаль, пристально вглядывался в глубину карет, но пока не заметил ни одного знакомого лица.
Наконец, через четверть часа ожидания, когда уже спустились сумерки, показалась карета, нёсшаяся галопом по дороге из Севра.
Какое-то предчувствие подсказало д’Артаньяну, что в этой карете была особа, назначившая ему свидание; молодой человек удивился сам, почувствовав, как сильно забилось его сердце. Почти в эту самую минуту из окна кареты выглянула женская головка, держа два пальца у рта, как бы призывая к молчанию или посылая воздушный поцелуй. Д’Артаньян коротко вскрикнул от радости – эта женщина, или, лучше сказать, это видение, потому что карета промчалась с быстротой молнии, была мадам Бонасье.
Невольным движением, несмотря на сделанное ему предостережение, д’Артаньян пустился в галоп и в несколько скачков догнал карету, но окно в дверце кареты было плотно задёрнуто шторкой – видение исчезло.
Д’Артаньян вспомнил тогда данный ему совет: «Если вы дорожите вашей жизнью и жизнью тех, кто вас любит, оставайтесь на месте, точно вы ничего не видели». Он остановился, дрожа не за себя, но за бедную женщину, которая, очевидно, подвергалась большой опасности, назначая ему это свидание.
Карета продолжала свой путь всё с той же скоростью, достигла Парижа и скрылась из виду.
