Д’Артаньян остался на том же месте, страшно смущённый, не зная, что ему делать. Если это была мадам Бонасье и если она возвращалась в Париж, то для чего было это мимолётное свидание, для чего был этот беглый обмен взглядами, для чего этот брошенный поцелуй? Если, с другой стороны, это была не она – что было тоже возможно, так как в сумерках угасавшего дня было легко ошибиться, – если это была не она, то не было ли это подготовкой нападения на него с помощью приманки в лице этой женщины, которую, как было известно, он любил?
Три товарища подъехали к нему. Все трое отлично видели женскую головку, показавшуюся в окошечке кареты, но никто из них, кроме Атоса, не знал мадам Бонасье. По мнению Атоса, впрочем, это была она, но, менее занятый, чем д’Артаньян, этим хорошеньким личиком, он заметил в глубине кареты ещё одно лицо – лицо мужчины.
– Если в самом деле в карете был мужчина, – размышлял д’Артаньян, – то, возможно, они перевозят её из одной тюрьмы в другую. Но что же они хотят сделать с этим бедным созданием и увижу ли я её когда-нибудь?
– Друг, – сказал многозначительно Атос, – помните, что только с мёртвыми нельзя встретиться на земле. Вам кое-что известно, так же как и мне, относительно этого, не так ли? А потому, если ваша любовница не умерла и если мы её видели сейчас, рано или поздно вы её найдёте. И, господи, может быть, гораздо скорее, чем вы этого желали бы, – прибавил он тоном мизантропа.
Пробило половину восьмого. Карета опоздала на место назначенного свидания на двадцать минут.
Друзья д’Артаньяна напомнили ему, что ему предстоит ещё один визит, причём заметили, что ещё не поздно отказаться от него. Но д’Артаньян был упрям и любопытен. Он забрал себе в голову, что непременно пойдёт во дворец кардинала и узнает, что нужно от него господину Ришелье. Ничто не могло поколебать его решения.
Они приехали на улицу Сен-Оноре и на площади перед дворцом кардинала встретили двенадцать мушкетёров, которые прогуливались, поджидая своих товарищей. Здесь только им объяснили, в чём дело.
В почётном полку королевских мушкетёров все знали д’Артаньяна. Всем было известно, что со временем он будет зачислен к ним, а потому на него заранее смотрели как на своего товарища. Следствием всего этого было то, что каждый из мушкетёров охотно согласился принять участие в деле, для которого их пригласили. К тому же речь шла о том, чтобы, по всей вероятности, сыграть злую шутку с кардиналом и его людьми, а на подобные похождения эти достойные джентльмены всегда были готовы.
Атос разделил их на три отряда: над одним принял начальство сам, над другим поручил командование Арамису и над третьим – Портосу. Каждый отряд занял место вблизи отведённого ему выхода из дворца.
Д’Артаньян, в свою очередь, храбро вошёл в главную дверь.
Хотя д’Артаньян и чувствовал за собой сильную поддержку, тем не менее молодой человек не без некоторого волнения поднимался шаг за шагом по ступеням большой лестницы. Его история с миледи могла бы походить на предательство, и он подозревал, что между этой женщиной и кардиналом существуют какие-то отношения политического свойства. К тому же де Вард, с которым он не церемонился, был одним из преданных людей его высокопреосвященства, а д’Артаньяну было хорошо известно, что кардинал был беспощаден к врагам, зато был очень предан своим друзьям.
«Если де Вард рассказал про наше столкновение кардиналу, что почти не подлежит сомнению, и если он меня узнал, а это очень вероятно, я должен считать себя человеком почти погибшим, – рассуждал сам с собой д’Артаньян, качая головой. – Но почему же он ждал до сегодняшнего дня? Это совершенно ясно: миледи пожаловалась на меня с тем лицемерно скорбным видом, который так к лицу ей, и это последнее преступление переполнило чашу. К счастью, мои добрые друзья внизу, – продолжал он размышлять, – защитят меня и не позволят увезти. Но ведь рота мушкетёров де Тревиля не может одна начать войну с кардиналом, располагающим силами целой Франции и перед которым сама королева бессильна, а король безволен. Д’Артаньян, друг мой, ты храбр, ты рассудителен, у тебя много достоинств, но тебя погубят женщины».
С этими печальными мыслями д’Артаньян вошёл в переднюю. Он передал письмо дежурному, который провёл его в приёмную залу и удалился во внутренние покои.
В этой приёмной зале находились пять или шесть гвардейцев кардинала, которые узнали д’Артаньяна и, зная, что это он ранил Жюссака, посматривали на него с какой-то загадочной улыбкой.
Улыбка эта показалась д’Артаньяну дурным предзнаменованием. Однако нашего гасконца нелегко было напугать, или, лучше сказать, благодаря природному самообладанию, присущему жителям его провинции, он не спешил показывать, что творится у него на душе, особенно если в душе было чувство, похожее на страх. Он с гордым видом прошёл мимо гвардейцев и, подбоченясь, стал в выжидательную позу, не лишённую величия.
