– Припомните впоследствии, в ту минуту, как с вами случится какое-нибудь несчастье, – сказал Ришелье многозначительно, – что я призывал вас к себе и сделал всё, чтобы с вами не случилось этого несчастья.
– Что бы ни случилось, – отвечал д’Артаньян, положив руку на сердце и низко кланяясь, – я буду чувствовать вечную признательность к вашему высокопреосвященству за то, что вы делаете для меня в эту минуту.
– Итак, мы увидимся с вами, господин д’Артаньян, после кампании, как вы и сказали; я буду следить за вами, потому что я буду там, – сказал кардинал, указывая д’Артаньяну на великолепные доспехи, в которые ему предстояло облачиться, – и когда мы вернёмся, тогда и сведём счёты.
– Ах, монсеньор, не подвергайте меня вашей немилости! – вскричал д’Артаньян, – оставайтесь беспристрастным, если вы находите, что я поступаю достойно порядочного человека.
– Молодой человек, – сказал Ришелье, – если я найду возможность сказать вам ещё раз то, что я вам сказал сегодня, обещаю, я сделаю это.
Эти последние слова Ришелье выражали страшное подозрение: они повергли д’Артаньяна в больший ужас, чем угроза, потому что были предостережением: кардинал хотел предохранить его от какого-то неведомого несчастья, которое ему угрожало. Он открыл было рот, чтобы ответить, но повелительным высокомерным жестом кардинал дал понять ему, чтобы он удалился.
Д’Артаньян вышел, но, переступив порог, он смалодушничал и чуть было не вернулся назад. Однако он вспомнил серьёзное и строгое лицо Атоса: если бы он согласился на условия, предложенные кардиналом, Атос никогда не подал бы ему руки, он отрёкся бы от него.
Боязнь этого разрыва удержала его: до такой степени велико влияние действительно сильного характера на всё его окружающее. Д’Артаньян спустился по той лестнице, по которой вошёл, и встретил Атоса и четырёх мушкетёров, которые ждали его возвращения и начали уже беспокоиться. Д’Артаньян успокоил их, и Планше побежал предупредить другие посты, что больше не нужно караулить, так как его господин вышел целый и невредимый из дворца кардинала.
Когда друзья вернулись в квартиру Атоса, Портос и Арамис стали расспрашивать д’Артаньяна о причинах этого странного свидания, но д’Артаньян сказал им только, что господин де Ришелье призывал его к себе, чтобы предложить поступить в его гвардию знаменосцем, но он отказался.
– Вы правильно сделали! – вскричали в один голос Портос и Арамис.
Атос сильно призадумался и не ответил ничего, но, когда они остались одни, он сказал:
– Вы поступили так, как и следовало поступить, д’Артаньян, но, может быть, вы сделали ошибку.
Д’Артаньян глубоко вздохнул, потому что эти слова вполне согласовались с тайным голосом в глубине его души, нашёптывавшим ему, что его ожидают впереди большие несчастья.
Весь следующий день прошёл в приготовлениях к отъезду. Д’Артаньян отправился проститься с де Тревилем. В то время ещё думали, что разлука гвардейцев с мушкетёрами будет очень недолгой, так как король в этот самый день присутствовал в парламенте и предполагал выехать на следующий день. Де Тревиль спросил д’Артаньяна, не нужно ли ему что-нибудь, но д’Артаньян с гордостью ответил, что у него есть всё, что нужно. Ночью собрались все товарищи гвардейской роты Дезессара и роты мушкетёров де Тревиля, которые были между собой в дружбе. Они расставались, чтобы вновь свидеться, когда это будет угодно Богу, если только это будет ему угодно. Ночь прошла так шумно и бурно, как только можно себе вообразить, потому что в подобных случаях озабоченное, грустное настроение духа побеждается только безудержной весёлостью и беспечностью.
На другой день при первых звуках труб друзья расстались: мушкетёры побежали в казармы де Тревиля, а гвардейцы – в казармы Дезессара. Каждый из капитанов тотчас же повёл свою роту в Лувр, где король производил смотр войскам.
Король был грустен и казался больным, что несколько смягчало его высокомерное выражение. Действительно, накануне в парламенте, во время заседания, у него сделался приступ лихорадки. Тем не менее он остался при своём решении – выехать в тот же самый вечер. Несмотря на все сделанные ему предостережения, он хотел сделать смотр, надеясь этим усилием с первого шага победить начинавшуюся болезнь.
По завершении смотра гвардейцы выступили одни, так как мушкетёры должны были тронуться в путь только вместе с королём, вследствие чего Портос имел счастливую возможность проехаться в своём великолепном вооружении по Медвежьей улице.
Прокурорша увидела его в новом мундире на красивой лошади. Она слишком любила Портоса, чтобы так расстаться с ним, и сделала ему знак сойти с лошади и зайти к ней. Портос был великолепен: его шпоры гремели, кираса сверкала, а шпага била его по ногам. У Портоса был такой внушительный вид, что у писцов на этот раз не было ни малейшего желания смеяться.
