Мушкетёра провели в кабинет господина Кокнара, маленькие серые глазки которого блеснули гневом при виде кузена, сиявшего во всём новом. Впрочем, одно соображение успокаивало его, а именно: кругом говорили, что поход будет очень тяжёлый. В глубине своего сердца прокурор таил надежду, что Портос будет убит во время войны.
Портос сказал Кокнару несколько любезных слов и простился с ним, господин Кокнар пожелал ему всякого благополучия. Что же касается госпожи Кокнар, она не могла удержаться от слёз, но её печаль не имела никакого дурного истолкования, так как её сильная привязанность ко всем родным была хорошо известна, из-за чего она имела постоянно горячие споры с мужем. Но настоящее прощание произошло в комнате госпожи Кокнар и было чрезвычайно трогательно. Пока прокурорша могла следить глазами за своим возлюбленным, она махала платком, высунувшись из окна, точно хотела из него выброситься. Портос принимал все эти изъявления любви как человек, давно привыкший к подобным картинам, и, только поворачивая за угол, он приподнял свою фетровую шляпу и помахал ею в знак прощания.
В это же время Арамис писал длинное письмо. Кому? Этого никто не знал, В соседней комнате его ждала Кэти, которая в тот же вечер должна была ехать в Тур.
Атос маленькими глотками допивал последнюю бутылку испанского вина.
В это время д’Артаньян уже выступил в поход со своей ротой. Дойдя до предместья Сент-Антуан, он оглянулся и бросил весёлый взгляд на Бастилию. Но так как он смотрел только на Бастилию, то не заметил миледи, ехавшей на буланой лошади. Она указывала на него пальцем каким-то двум людям подозрительной наружности, которые тотчас же подошли к рядам, чтобы лучше его рассмотреть. На их вопросительные взгляды миледи ответила утвердительным знаком. Затем, уверенная, что не могло быть никакой ошибки при исполнении её поручений, она пришпорила лошадь и скрылась из виду. Двое неизвестных последовали за ротой и у заставы Сент-Антуан сели на приготовленных для них лошадей, которых держал под уздцы слуга без ливреи.
Осада Ла-Рошели была одним из важных политических событий царствования Людовика XIII и одним из крупных военных предприятий кардинала. Интересно и даже необходимо, чтобы мы сказали о ней несколько слов. К тому же многие подробности этой осады были так тесно связаны с рассказываемой нами историей, что мы не можем обойти их молчанием. Политические цели, которые преследовал кардинал, предпринимая эту осаду, были весьма значительны. Изложим их прежде всего, а затем перейдём к частным целям, которые имели, может быть, на его высокопреосвященство не меньшее влияние, чем цели политические.
Из больших городов, отданных в залог Генрихом IV гугенотам в качестве укреплённых пунктов, в их власти оставалась только одна Ла-Рошель. Следовательно, нужно было уничтожить этот последний оплот кальвинизма – опасную закваску, постоянно взращивающую внутренние возмущения и внешние войны.
Недовольные испанцы, англичане, итальянцы, авантюристы всех наций, отставные солдаты, принадлежавшие к разным сектам, сбегались при первом призыве под знамёна протестантов, и создавался род объединения, ветви которого раскинулись по всей Европе.
Итак, Ла-Рошель, которая приобрела ещё большее значение после падения других городов кальвинистов, была очагом междоусобиц и честолюбивых замыслов. И более того: порт Ла-Рошели оставался последним открытым для англичан портом Франции, и, закрывая его для Англии, исконного врага Франции, кардинал завершал дело Жанны д’Арк и герцога Гиза.
А потому Бассомпьер, бывший одновременно протестантом и католиком, протестантом по убеждению, католиком как командор ордена Святого Духа, Бассомпьер, немец по рождению и француз сердцем, – одним словом, Бассомпьер, который командовал отдельным отрядом при осаде Ла-Рошели, говорил в присутствии дворян-протестантов, подобных ему:
– Вы увидите, господа, что мы окажемся настолько глупы, что возьмём Ла-Рошель.
И Бассомпьер не ошибся: обстрел острова Ре предсказал Севеннские драгонады, а взятие Ла-Рошели оказалось прелюдией к отмене Нантского эдикта.
Но, как мы уже сказали, наряду с этими принадлежащими истории обширными планами кардинала, который всё упрощал и всё уравнивал, летописец поневоле принуждён упомянуть и о других, более мелких целях влюблённого мужчины и ревнивого соперника.
Ришелье, как всем известно, был влюблён в королеву. Была ли эта его любовь политическим расчётом или это была одна из тех глубоких страстей, какие Анна Австрийская внушала всем окружавшим её, – мы не можем сказать этого, но, во всяком случае, из предшествовавших событий этой истории было видно, что Бекингем одержал верх над кардиналом и в двух или трёх случаях, в особенности в деле с подвесками, благодаря преданности трёх мушкетёров и храбрости д’Артаньяна жестоко над ним надсмеялся.
