Но он с искренней радостью понял, что в конце концов королева узнала, в какой тюрьме томится мадам Бонасье за свою преданность к ней, и освободила её из этой тюрьмы.
Теперь письмо, полученное им от молодой женщины, и её проезд по дороге Шайо, где она промелькнула, как видение, стали ему понятны. С этой минуты, как предсказал Атос, являлась возможность отыскать мадам Бонасье: ведь монастырь – место не неприступное.
Эта мысль окончательно склонила его к милосердию. Он повернулся к раненому, с беспокойством следившему за выражением его лица, и протянул ему руку.
– Пойдём, – сказал он, – я не хочу в таком положении покинуть тебя. Обопрись о мою руку, и вернёмся в лагерь.
– Да, – сказал раненый, который не мог поверить такому великодушию, – но не для того ли, чтобы велеть меня повесить?
– Я дал тебе слово и теперь вторично дарю тебе жизнь.
Раненый опустился на колени и поцеловал ноги своего спасителя, но д’Артаньян, не имевший больше никакой нужды оставаться так близко от неприятеля, прекратил изъявления его благодарности.
Гвардеец, вернувшийся в лагерь после первых выстрелов с бастиона, объявил о смерти своих четырёх товарищей, а потому в роте были в одно и то же время и очень удивлены, и очень обрадованы, когда увидели молодого человека целым и невредимым.
Д’Артаньян для объяснения раны товарища, нанесённой шпагой, выдумал, что на них сделана была вылазка. Он рассказал о смерти другого солдата и о тех опасностях, которым они подвергались. Этот рассказ обратился для него в настоящее торжество: вся армия говорила о нём целый день, и герцог поручил передать ему свои поздравления.
Вообще всякое хорошее дело таит награду в себе самом, и поступок д’Артаньяна имел последствием то, что вернул ему спокойствие, которое он было утратил.
Действительно, с этой минуты д’Артаньян совершенно успокоился, так как один из его врагов был убит, а другой предан ему.
Но, увы, его спокойствие лишь доказывало, что д’Артаньян всё ещё недостаточно хорошо знал миледи.
После слухов о почти безнадёжном положении короля в лагере распространилось известие, что он начал выздоравливать, и так как король очень спешил лично принять участие в осаде, то говорили, что, как только почувствует себя в силах сесть на лошадь, он отправится в дорогу.
Герцог Орлеанский, которому было известно, что не сегодня завтра он будет смещён и командование примет или герцог Ангулемский, или Бассомпьер, или Шомберг, оспаривавшие власть друг у друга, мало что делал, не решаясь на какой-нибудь серьёзный шаг, чтобы изгнать англичан с острова Ре, где они продолжали осаждать крепость Святого Мартина и форт де Ла-Пре, между тем как французы осаждали Ла-Рошель.
Д’Артаньян, как мы уже сказали, сделался спокойнее, что обыкновенно случается, когда кажется, что опасность миновала, а новой пока не предвидится. Его беспокоило теперь только то, что он не получал никаких известий от своих друзей.
Но однажды утром, в начале ноября, ему всё сделалось ясно из следующего письма, полученного из Виллеруа:
– Наконец-то, в добрый час! – вскричал д’Артаньян. – Они вспомнили про меня во время своих увеселений, как я думал о них в часы моего уныния. Они могут быть уверены, что я выпью, и с большим удовольствием, за их здоровье, но только выпью не один.
И д’Артаньян побежал к двум гвардейцам, с которыми сдружился более, чем с другими, пригласить их выпить отличного анжуйского вина, присланного ему из Виллеруа.
Один из этих гвардейцев был уже приглашён в этот вечер, а другой на следующий день, и потому решено было собраться на третий день.
Д’Артаньян, вернувшись домой, отправил все двенадцать бутылок в общий гвардейский буфет, приказав позаботиться о сохранении их. Затем в день празднества, поскольку обед был назначен на двенадцать часов, д’Артаньян уже в девять часов послал Планше сделать все приготовления.
