Снова послышались ружейные выстрелы, но на этот раз пули с жалобным свистом пронеслись мимо и ударились в камни вокруг наших друзей: ларошельцы наконец овладели бастионом.
– Экие плохие стрелки, – сказал Атос. – Сколько из них мы убили? Дюжину?
– Или пятнадцать.
– А сколько мы задавили?
– Восемь или десять.
– И ни одной царапины взамен? Ах, нет! Что это у вас на руке, д’Артаньян? Кажется, кровь?
– Это пустяки, – отвечал д’Артаньян.
– Шальная пуля?
– Даже не она.
– Что же в таком случае?
Мы уже сказали, что Атос любил д’Артаньяна, как своего сына, и, по своему характеру мрачный и суровый, он выказывал иногда к молодому человеку чисто отеческую привязанность.
– Царапина, – объяснил д’Артаньян, – я прищемил пальцы каменной стеной, а камнем на моём кольце мне ссадило кожу.
– Вот что значит носить алмазы, сударь, – презрительным тоном заметил Атос.
– Ах да, и в самом деле – у него алмаз! – вскричал Портос. – Так чего же мы, чёрт возьми, жалуемся, обладая таким алмазом, что у нас нет денег?
– Правда, правда! – подхватил Арамис.
– В добрый час, Портос! На этот раз ваша мысль очень удачна!
– Без сомнения, – продолжал Портос, гордясь комплиментом Атоса, – раз есть алмаз, мы можем продать его.
– Но, – начал д’Артаньян, – это подарок королевы…
– Тем лучше, – сказал Атос, – королева, спасая Бекингема, своего возлюбленного, поступит как нельзя более справедливо; а спасая нас, его друзей, поступит как нельзя более нравственно – надо продать алмаз. Что думает об этом господин аббат? Я не спрашиваю мнения Портоса, потому что мнение его нам уже известно.
– Я думаю, – краснея, подал голос Арамис, – что этот перстень может быть продан д’Артаньяном: ведь это не подарок любовницы в знак любви.
– Любезный друг, вы говорите так поэтично! Значит, по вашему мнению…
– …алмаз следует продать, – ответил Арамис.
– Отлично, – согласился д’Артаньян. – Так продадим алмаз и не будем больше об этом и говорить.
Пальба продолжалась, но друзья были уже вне выстрелов, и ларошельцы стреляли только для очистки собственной совести.
– Право, эта мысль очень вовремя осенила Портоса: вот мы и в лагере. Итак, господа, теперь больше ни слова обо всём этом деле. За нами наблюдают, идут нам навстречу и нам устроят торжественный приём.
И действительно, как мы уже сказали, весь лагерь был в движении: более двух тысяч человек были зрителями, точно на спектакле, счастливо окончившейся смелой выходки четырёх друзей, причём никто в лагере даже не догадывался об истинной причине этого пари. Всюду только и раздавались крики:
– Да здравствуют гвардейцы! Да здравствуют мушкетёры!
Де Бюзиньи первый пожал руку Атоса и признал, что пари проиграно. Драгун и швейцарец последовали его примеру, а за ними и все их товарищи. Начались поздравления, рукопожатия, объятия без конца и неистощимые насмешки и шутки насчёт ларошельцев. Поднялся такой шум, что кардинал вообразил, не начался ли бунт в войсках, и послал Ла-Гудиньера, капитана своей гвардии, осведомиться о случившемся.
Посланцу рассказали о происшествии со всем красноречием восторга.
– Ну? – спросил кардинал, увидев Ла-Гудиньера.
– Три мушкетёра, монсеньор, и один гвардеец держали пари с де Бюзиньи, что они позавтракают в бастионе Сен-Жерве, и во время этого завтрака два часа держались против неприятеля и убили многих ларошельцев.
– А узнали вы, как зовут этих мушкетёров?
– Да, монсеньор.
– Назовите их.
– Это господа Атос, Портос и Арамис…
– Опять всё те же три храбреца! – прошептал кардинал. – А гвардеец?
– Господин д’Артаньян.
– Опять тот же молодой безумец! Непременно нужно сделать так, чтобы эти четыре друга перешли ко мне на службу.
В тот же вечер кардинал завёл разговор с де Тревилем об утреннем подвиге, составившем предмет разговора целого лагеря. Де Тревиль, узнавший об этом приключении от самих мушкетёров, бывших в нём действующими лицами, рассказал все подробности, не забыв и эпизода с салфеткой.
– Хорошо, господин де Тревиль, – заметил кардинал, – пришлите мне эту салфетку, прошу вас. Я велю вышить на ней три золотые лилии и подарю её в качестве знамени вашей роте.
– Ваша светлость, – отвечал де Тревиль, – это было бы несправедливо по отношению к гвардейцам: д’Артаньян служит не в моей роте, а в роте господина Дезессара.
– Так переведите его к себе: раз эти четыре храбреца так любят друг друга, по справедливости им надо служить в одной и той же роте.
В тот же вечер де Тревиль объявил эту новость трём мушкетёрам и д’Артаньяну и пригласил к себе всех четверых на следующий день на завтрак.
Д’Артаньян был вне себя от радости. Нам уже известно, что мечтой всей его жизни было стать мушкетёром.
Три мушкетёра тоже ликовали.
– Право же, – говорил д’Артаньян Атосу, – твоя идея была гениальна, и благодаря тебе мы покрыли себя славой и имели возможность переговорить об очень важном деле.
– Об этом деле мы можем и теперь продолжать разговор, не навлекая на себя ничьего подозрения, потому что отныне, с Божьей помощью, мы будем слыть за сторонников кардинала.
В тот же вечер д’Артаньян явился к Дезессару откланяться и объявить о своём переводе.
