– …об интригах и государственных тайнах, – продолжал д’Артаньян, повинуясь предостережению Атоса, понизивший голос, – конечно, нас колесуют живьём. Но, ради бога, не забывайте, Атос, что мы ему напишем, как вы сами сказали, о семейном деле, с единственной целью – поставить миледи по приезде её в Лондон в такое положение, чтобы она не могла навредить нам. Напишем письмо приблизительно такого содержания…
– Послушаем, – вставил слово Арамис, принимая скептический вид.
– «Милостивый государь и любезный друг…»
– Да, нечего сказать, любезный друг – англичанин! – перебил его Атос. – Начало хорошее! Браво, д’Артаньян! За одно только это слово вас не колесуют, а четвертуют.
– Не годится – согласен. Я напишу просто: «милостивый государь».
– Вы можете написать даже «милорд», – прибавил Атос, очень придерживавшийся принятых форм вежливости.
– «Милорд, помните ли вы тот пустырь за Люксембургским дворцом…»
– Чудесно! Теперь ещё дворец! Подумают, что это намёк на королеву-мать! Остроумно, нечего сказать, – заметил Атос.
– Ну, так мы просто напишем: «Милорд, помните ли вы то огороженное место, где вам даровали жизнь?»
– Дорогой д’Артаньян, – заметил Атос, – вы никогда не будете хорошим писателем: «Где вам даровали жизнь»! Фи! Это совсем уж дурно! О такого рода услугах человеку порядочному не напоминают. Попрекнуть услугой – значит обидеть.
– Ах, мой дорогой, – проговорил д’Артаньян, – вы невыносимы, и если необходимо писать под вашей цензурой, я, ей-богу, отказываюсь.
– И правильно сделаете. Орудуйте мушкетом и шпагой: этими двумя искусствами вы владеете в совершенстве, а перо предоставьте господину аббату, это по его части.
– Что правда, то правда, – подтвердил Портос, – передайте перо Арамису, который пишет латинские диссертации.
– Будь по-вашему, – согласился д’Артаньян, – составьте нам записку, Арамис, но, ради святого отца, нашего Папы, будьте осторожны, потому что и я тоже раскритикую вас в пух и прах – предупреждаю вас.
– Только этого я и желаю, – отвечал Арамис с той наивной самоуверенностью, которая свойственна каждому поэту. – Но расскажите мне, в чём дело: я повсюду слышу, что эта невестка милорда продувная особа, и мы убедились в этом, подслушав её разговор с кардиналом…
– Говорите же тише, чёрт возьми! – остановил его Атос.
– …но, – продолжал Арамис, – подробностей я не знаю.
– И я тоже, – сказал Портос.
Д’Артаньян и Атос некоторое время молча глядели друг на друга. Наконец Атос, собравшись с мыслями и побледнев несколько больше обыкновенного, кивнул в знак согласия. Д’Артаньян понял, что ему разрешено говорить.
– Итак, вот о чём следует написать, – сказал д’Артаньян. – «Милорд, ваша невестка – злодейка: она хотела подослать к вам убийц, чтобы получить после вас наследство. Однако она не имела права выйти замуж за вашего брата, так как была уже замужем во Франции и была…»
Д’Артаньян приостановился, точно подыскивая слово, и глядел на Атоса.
– «…выгнана своим мужем», – прибавил Атос.
– «Вследствие того, что она заклеймена», – продолжал д’Артаньян.
– Ба, – вскричал Портос, – невозможно! Она хотела убить своего деверя?
– Да!
– Она уже была замужем? – переспросил Арамис.
– Да.
– И её муж видел у неё на плече клеймо – лилию? – спросил Портос.
– Да!
Эти три «да» были произнесены Атосом, и с каждым разом голос его делался мрачнее.
– А кто видел этот знак? – спросил Арамис.
– Д’Артаньян и я, или, вернее, соблюдая хронологический порядок: я и д’Артаньян, – ответил Атос.
– А муж этой ужасной твари ещё жив? – спросил Арамис.
– Он ещё жив.
– Вы в этом уверены?
– Уверен.
Наступило краткое ледяное молчание, во время которого каждый из друзей переживал впечатления по-своему.
– На этот раз, – сказал Атос, первым прервавший молчание, – д’Артаньян начертил нам прекрасную программу, и именно это и нужно написать прежде всего.
– Чёрт возьми! Ваша правда, Атос, – согласился Арамис, – редакция этого письма очень затруднительна. Сам канцлер стал бы в тупик при составлении подобного послания, а между тем канцлер отлично редактирует протоколы. Впрочем, всё равно замолчите, я пишу.
Арамис действительно взял перо, на несколько минут задумался, написал красивым женским почерком восемь или девять строчек и затем тихим голосом, медленно, точно взвешивая каждое слово, прочёл следующее:
