– Прекрасно! – вскричал Атос. – Вы король сочинителей, мой дорогой Арамис, вы говорите как Апокалипсис, и вы изрекаете истину, как Евангелие. Теперь остаётся только написать на этом письме адрес.
– Это очень легко, – сказал Арамис.
Он кокетливо сложил письмо и надписал:
Три друга, смеясь, переглянулись: их перехитрили.
– Теперь, – продолжал Арамис, – вы понимаете, господа, что только один Базен может доставить это письмо в Тур: моя кузина знает только Базена и доверяет только ему одному, всякий другой провалит дело. К тому же Базен учён и самолюбив; Базен знает историю, господа; он знает, что Сикст V, прежде чем сделался Папой, пас свиней. И так как он рассчитывает принять духовное звание в одно время со мной, он не теряет надежды рано или поздно стать Папой или по меньшей мере кардиналом. Вы понимаете, что человек с подобными видами на будущее не даст схватить себя, а если это и случится, он скорее претерпит мучения, но не проболтается.
– Хорошо, хорошо, – согласился д’Артаньян, – от всего сердца уступаю вам вашего Базена, но уступите мне Планше. Миледи однажды выгнала из своего дома Планше палками, а у Планше хорошая память, и я вам ручаюсь, что если он найдёт возможность отомстить, то скорее погибнет, чем откажется от удовольствия исполнить свою мечту. Если дела в Туре касаются вас, Арамис, то дела в Лондоне касаются лично меня. Итак, я прошу, чтобы выбрали Планше, который к тому же был уже со мной в Лондоне и умеет совершенно правильно сказать: «London, sir, if you please»[41] и «My master lord d’Artagnan»[42], а зная это, будьте спокойны, он отлично найдёт дорогу туда и обратно.
– В таком случае, – решил Атос, – дадим Планше семьсот ливров при его отъезде и семьсот по его возвращении, а Базену – триста туда и триста по возвращении. Это уменьшит наши капиталы до пяти тысяч ливров; каждый из нас возьмёт по тысяче ливров и употребит её, как кому вздумается, а оставшуюся тысячу мы сохраним про запас, поручив её попечению господина аббата, на непредвиденные или общие расходы. Согласны вы на это?
– Дорогой Атос, – сказал Арамис, – вы говорите как Нестор, который был, как всем известно, мудрейший из греков.
– Итак, решено, – продолжал Атос, – поедут Планше и Базен. Сказать правду, я рад оставить при себе Гримо: он уже освоился с моими привычками, и я дорожу им. Вчерашний день, должно быть, очень подействовал на его нервы, а предстоящее путешествие и вовсе доконало бы его.
Позвали Планше и дали ему необходимые инструкции. Он уже был предупреждён д’Артаньяном, который прежде всего сказал ему, что его ожидает слава, затем посулил ему денег и уже после этого упомянул об опасности.
– Я зашью письмо в подкладку платья, – сказал Планше, – и проглочу его, если меня схватят.
– Тогда ты не исполнишь поручения, – заметил ему д’Артаньян.
– Вы мне дадите сегодня вечером копию с него, которую я завтра буду знать наизусть.
Д’Артаньян взглянул на своих друзей, как бы говоря: «Ну, что? Правду я вам говорил?»
– Теперь, – продолжал он, обращаясь к Планше, – тебе даётся восемь дней, чтобы добраться до лорда Винтера, и восемь дней на обратный путь, всего шестнадцать дней; если на шестнадцатый день после твоего отъезда, в восемь часов вечера, ты не приедешь, то останешься без денег, хотя бы ты опоздал всего на пять минут.
– В таком случае, сударь, – сказал Планше, – купите мне часы.
– Возьми вот эти, – отдал ему Атос свои со свойственной ему щедростью, – и будь храбрым малым. Имей в виду, что если ты проговоришься, проболтаешься или где-нибудь прошатаешься, то ты погубишь тем своего господина, который так доверяет тебе, что поручился нам за тебя. И помни ещё, что, если по твоей вине случится какое-нибудь несчастье с д’Артаньяном, я всюду найду тебя, чтобы распороть тебе живот.
– О сударь! – вскричал Планше, обиженный подозрением и испуганный бесстрастным тоном мушкетёра.
– А я, – сказал Портос, вращая своими огромными глазами, – сдеру с тебя с живого кожу.
– О сударь!
– А я, – прибавил Арамис своим тихим мягким голосом, – помни: сожгу тебя на медленном огне, как дикаря!
– Ах, сударь!
И Планше заплакал. Мы не решаемся сказать, было ли это следствием страха, вызванного угрозами, или следствием умиления при виде такой тесной дружбы четырёх мушкетёров.
Д’Артаньян пожал ему руку и поцеловал его.
– Видишь ли, Планше, – сказал он ему, – эти господа говорят тебе всё это из дружбы ко мне, но, в сущности, они тебя любят.
– О, хозяин! – сказал Планше. – Или я исполню всё, или меня изрежут на куски, но и в таком случае, будьте уверены, ни один кусочек моего тела не проговорится.
Было решено, что Планше уедет на следующий день в восемь часов утра, чтобы дать ему время, как он хотел, в продолжение ночи выучить письмо наизусть. Он выиграл ровно двенадцать часов на этом деле, так как должен был вернуться на шестнадцатый день по отъезде, в восемь часов вечера.
