Утром, в ту минуту, когда он готов был сесть на лошадь, д’Артаньян, питавший в глубине сердца слабость к герцогу Бекингему, отвёл Планше в сторону.
– Слушай, – сказал он ему, – когда ты отдашь письмо лорду Винтеру и он прочтёт его, ты ему ещё скажешь: «Оберегайте его светлость лорда Бекингема: его хотят убить». Но это, видишь ли, Планше, так важно и настолько серьёзно, что я не хотел признаться даже моим друзьям, что доверяю тебе эту тайну, и я не написал бы этого, даже если бы меня обещали сделать за это капитаном.
– Будьте спокойны, сударь, – отвечал Планше, – вы увидите, можно ли на меня положиться.
И, вскочив на прекрасную лошадь, которую должен был оставить через двадцать лье, чтобы взять затем почтовых, Планше помчался галопом. Сердце его сжималось при воспоминании об угрозах трёх мушкетёров, но он был всё-таки в самом хорошем расположении духа и полон радужных надежд.
Базен уехал на следующее утро в Тур. Ему было отпущено восемь дней для исполнения возложенного на него поручения.
Всё время, пока гонцы были в отсутствии, четыре друга, понятно, более чем когда-нибудь были настороже и держали ухо востро. Они проводили целые дни, подслушивая, что говорится кругом, следя за действиями кардинала и разузнавая, не прибыл ли какой-нибудь гонец. Много раз их охватывал трепет, когда их неожиданно вызывали по каким-нибудь служебным делам. К тому же они должны были внимательно следить и за своей личной безопасностью: миледи была привидением, которое, явившись к кому-нибудь, не давало ему спокойно спать.
Утром на восьмой день Базен, бодрый, как всегда, и, по своему обыкновению, улыбающийся, вошёл в кабачок «Парпальо» в то время, когда четыре друга завтракали, и сказал, как было условлено:
– Господин Арамис, вот ответ вашей кузины.
Четыре друга радостно переглянулись между собою: половина дела была уже сделана; правда, эта половина была более лёгкая и требовала меньше времени.
Арамис, невольно покраснев, взял письмо, написанное грубым почерком, с орфографическими ошибками.
– Боже мой, – вскричал он, засмеявшись, – я положительно прихожу в отчаяние: эта бедная Мишон никогда не научится писать как господин де Вуатюр![43]
– Кто эта петная Мижон? – спросил швейцарец, разговаривавший с друзьями в ту минуту, как пришло письмо.
– О, мой боже! Почти ничто, – сказал Арамис, – маленькая очаровательная белошвейка, которую я очень любил и которую просил написать мне на память несколько строк.
– Шорт восьми! Если она, – сказал швейцарец, – такая же польшая тама, как пуквы её письма, то вы очень счастливы, друг мой.
Арамис прочитал письмо и передал его Атосу:
– Посмотрите-ка, Атос, что она пишет.
Атос наскоро пробежал послание и, чтобы уничтожить всякие могущие возникнуть подозрения, прочёл вслух:
– А о каком сне пишет она? – спросил драгун, подошедший во время чтения письма.
– Та, о каком сне? – спросил любопытный швейцарец.
– Эх, чёрт возьми, – отвечал Арамис, – да очень просто: о сне, который я видел и рассказал ей.
– О, конечно, поше мой, совершенно естественно расскасать свой сон, но у меня никогта не пывает снов.
– Вы очень счастливы, – заметил Атос, вставая, – и я очень желал бы иметь возможность сказать то же, что и вы.
– Никогта! – повторил швейцарец в восторге от того, что такой человек, как Атос, хоть в этом позавидовал ему. – Никогта, никогта!
Д’Артаньян, увидев, что Атос встал, последовал его примеру, взял его под руку и вышел. Портос и Арамис остались отвечать на шутки драгуна и швейцарца.
Базен же прилёг на вязанку соломы, и так как его воображение было гораздо живее, чем у швейцарца, то ему приснился сон, что Арамис, сделавшись папой, возлагает на него кардинальскую шапку.
Однако, как мы уже сказали, Базен своим счастливым возвращением снял только часть беспокойства, мучившего четырёх друзей. Дни ожидания тянутся долго, и в особенности это чувствовал д’Артаньян, который побился бы об заклад, что теперь каждые сутки имеют сорок восемь часов. Он забывал о медленности морских сообщений и преувеличивал могущество миледи. Он мысленно наделял эту женщину, казавшуюся ему демоном, такими же сверхъестественными помощниками, как и она сама. При малейшем шуме он воображал, что идут его арестовать или ведут Планше на очную ставку с ним и его друзьями. И даже более того, когда-то непоколебимая уверенность его в преданности его слуги-пикардийца с каждым днём всё более и более уменьшалась. Его беспокойство стало настолько велико, что сообщилось даже Портосу и Арамису. Один только Атос по-прежнему оставался невозмутимым, точно кругом не было ни малейшей опасности и ничто не нарушало обычного порядка вещей.
