В особенности на шестнадцатый день признаки этого беспокойства были настолько заметны у д’Артаньяна и его двух друзей, что они не могли оставаться на месте и блуждали точно тени по дороге, по которой должен был вернуться Планше.
– Право, – говорил им Атос, – вы не мужчины, а дети, раз какая-то женщина может навести на вас такой ужас! И чего вы, в сущности, боитесь? Тюрьмы? Но нас освободят оттуда: ведь освободили же г-жу Бонасье. Быть обезглавленными? Но каждый день в траншеях мы с самым весёлым видом подвергаемся гораздо большей опасности, потому что ядро может раздробить ногу, и я уверен, что хирург заставит нас страдать гораздо более, отрезая ногу, чем палач, отрубая голову. Ждите же спокойно: через два часа, через четыре, через шесть или позже Планше будет здесь; он обещал быть, и я очень доверяю обещаниям Планше, который кажется мне очень порядочным и храбрым малым.
– Но если он не приедет? – сказал д’Артаньян.
– Ну, что же, если он не приедет, это будет значить, что он опоздал, – вот и всё. Он мог упасть с лошади, мог свалиться с моста, мог от быстрой езды схватить воспаление лёгких. Эх, господа, надо принимать во внимание все случайности. Жизнь представляется цепью маленьких несчастий, которые философ встречает со смехом. Будьте, подобно мне, философами, садитесь за стол, и давайте выпьем. Никогда будущее не представляется в таком розовом свете, как когда смотришь на него сквозь бокал шамбертена.
– Совершенно верно, – ответил д’Артаньян, – но мне осточертело, раскупоривая каждую новую бутылку, опасаться, не из погреба ли она миледи!
– Вы очень привередливы, – отозвался Атос, – она такая красивая женщина!
– Клеймёная женщина! – сказал Портос, громко захохотав.
Атос вздрогнул, провёл рукой по лбу, точно вытирая пот, и поднялся с нервным движением, которое он был не в силах подавить. Между тем день прошёл, и медленнее, чем обычно, наступал вечер, но наконец всё-таки наступил. Трактиры наполнились посетителями. Атос, получивший свою долю от продажи алмаза, совсем не выходил из трактира «Парпальо». В лице де Бюзиньи, который к тому же угостил их чудным обедом, он нашёл партнёра вполне достойного себя. Итак, они играли, по обыкновению, вдвоём, когда пробило семь часов. Слышно было, как прошёл патруль, чтобы усилить сторожевые посты, в семь часов с половиной пробили вечернюю зорю.
– Мы погибли, – прошептал д’Артаньян на ухо Атосу.
– Вы хотите сказать, что мы проиграли, – спокойно возразил Атос, вынимая из кармана четыре пистоля и бросая их на стол. – Пойдёмте, господа, – продолжал он, – бьют зорю, пора спать.
И Атос вышел из трактира в сопровождении д’Артаньяна. Арамис шёл сзади под руку с Портосом. Арамис бормотал какие-то стихи, а Портос время от времени выдёргивал у себя в отчаянии волоски усов.
Вдруг в темноте обрисовалась тень, очертания которой показались д’Артаньяну знакомыми, и хорошо знакомый голос сказал ему:
– Я принёс, сударь, ваш плащ, потому что сегодня довольно свежо.
– Планше! – вскричал д’Артаньян вне себя от радости.
– Планше! – повторили Портос и Арамис.
– Ну, что же! Да, Планше, – сказал Атос, – что тут удивительного? Он обещал вернуться в восемь часов, и теперь бьёт восемь. Браво, Планше, вы парень, умеющий держать слово, и если когда-нибудь вы оставите своего хозяина, я возьму вас к себе.
– О нет, никогда! – сказал Планше. – Я никогда не оставлю господина д’Артаньяна.
В эту самую минуту д’Артаньян почувствовал, что Планше сунул ему в руку записочку.
Д’Артаньяну ужасно хотелось обнять Планше по его возвращении, как он это сделал при его отъезде, но он боялся, чтобы такой знак расположения к своему слуге, выказанный посреди улицы, не показался бы странным какому-нибудь прохожему, и он удержался.
– Записка у меня, – шепнул он Атосу и своим друзьям.
– Хорошо, – сказал Атос, – пойдём домой и прочитаем.
Записка жгла руку д’Артаньяну. Он хотел ускорить шаг, но Атос взял его под руку, так что молодой человек поневоле принуждён был идти в ногу со своим другом.
Наконец вошли в палатку, зажгли свет, и в то время, как Планше стоял у входа на страже, чтобы никто не захватил четырёх друзей врасплох, д’Артаньян дрожащей рукой сломал печать и вскрыл ожидавшееся с таким нетерпением письмо.
Оно заключало полстроки, написанной чисто британским почерком, и было весьма лаконично:
Что означает: «Благодарю вас, будьте спокойны».
Атос взял письмо из рук д’Артаньяна, поднёс его к лампе, поджёг и держал так, пока оно всё не обратилось в пепел.
Затем позвали Планше.
– Теперь, любезный, ты можешь требовать свои семьсот ливров, но ты немногим рисковал с таким письмом!
– Но это не помешало мне искусно запрятать его, – отвечал Планше.
– Ну-ка, – сказал д’Артаньян, – а теперь расскажи нам о своих приключениях.
– О, чёрт возьми! Это длинная история, сударь!
– Совершенно верно, Планше, – заметил Атос, – к тому же уже пробили зорю, и если у нас огонь будет гореть дольше, чем у других, это заметят.
– Пусть будет так, – согласился д’Артаньян. – Ляжем спать. Отдыхай, Планше!
