– Ей-богу, сударь, я усну спокойно впервые за шестнадцать дней.
– И я тоже! – проговорил д’Артаньян.
– И я тоже! – произнёс Портос.
– И я тоже! – сказал Арамис.
– Сказать по правде, и я тоже! – присоединился к ним Атос.
Между тем миледи, вне себя от гнева, металась по палубе, точно разъярённая львица, которую отправляют на корабле, и хотела броситься в море, чтобы вплавь добраться до берега. Она не могла примириться с мыслью, что ей приходится покинуть Францию, не отомстив д’Артаньяну за нанесённое ей оскорбление и Атосу за его угрозы. Эта мысль сделалась вскоре для неё настолько невыносимой, что, пренебрегая крупными неприятностями, которым она могла подвергнуться, она стала умолять капитана высадить её на берег. Капитан, очень спешивший выйти поскорее из своего трудного положения между французскими и английскими кораблями, как летучая мышь между крысами и птицами, торопился поскорее достигнуть берега Англии и наотрез отказался повиноваться тому, что он считал женским капризом. Впрочем, он обещал своей пассажирке, которая была поручена кардиналом его особенным заботам, высадить её, если море и французы это позволят, в одном из бретонских портов: или в Лориане, или в Бресте. Но всё время дул противный ветер и море было бурное. Они лавировали и старались держаться подальше от берега. Через десять дней по отплытии из Шаранты миледи, бледная от огорчения и гнева, увидела только синеватые берега Финистера. Она рассчитала, что, для того чтобы доехать из этого уголка Франции к кардиналу, ей потребуется по крайней мере три дня; прибавьте к этому ещё день на высадку – это составит четыре дня, прибавьте эти четыре дня к девяти другим на обратный путь – всего, значит, тринадцать! Тринадцать потерянных дней, в продолжение которых могло произойти в Лондоне столько важных событий! Она подумала, что, без сомнения, кардинал страшно рассердится за то, что она вернулась, а следовательно, более будет склонен слушать жалобы других на неё, чем её обвинения против них. А потому, когда корабль проходил мимо Лориана и Бреста, она не настаивала больше на своём прежнем требовании, а капитан, со своей стороны, поостерёгся напомнить ей о нём. Итак, миледи продолжала свой путь, и в тот самый день, когда Планше отплыл из Портсмута во Францию, посланница его высокопреосвященства с торжеством вошла в порт.
Город был в необыкновенном волнении – спускали на воду четыре больших, только что построенных корабля. Весь в золоте, весь усыпанный, по своему обыкновению, алмазами и драгоценными камнями, в шляпе с белым пером, падавшим ему на плечи, на дамбе стоял Бекингем, окружённый свитой, почти такой же блестящей, как и он сам.
Это был один из тех редких, прекрасных зимних дней, когда Англия вспоминает, что на свете есть солнце. Бледное, но ещё роскошное светило скрывалось за горизонтом, покрывая небо и море огненными полосами и бросая на башни и старые дома города последний золотой луч, сверкавший в окнах, как отражение зарева. Миледи, вдыхая этот морской воздух, делавшийся более острым и более благовонным по мере приближения к берегам, созерцала эти грозные приготовления, которые ей поручено было уничтожить, всё могущество этой армии, которую должна была сокрушить она одна – она, женщина – несколькими мешками золота. Она мысленно сравнила себя с Юдифью, которая когда-то проникла в ассирийский лагерь и увидела огромное множество колесниц, лошадей, людей и оружия, которые одним мановением её руки должны были рассеяться как дым.
Судно стало на рейде. Но когда готовились бросить якорь, небольшой, превосходно вооружённый куттер[44] подошёл к торговому судну и, выдавая себя за сторожевое судно, спустил на море шлюпку, которая и направилась к трапу. В этой шлюпке были офицер, боцман и восемь гребцов. Офицер поднялся на борт, где был принят со всем уважением, внушаемым формой. Офицер поговорил несколько минут с капитаном, дал ему прочитать какие-то бумаги, после чего по приказанию капитана весь экипаж судна и пассажиры были вызваны на палубу.
Когда это было сделано, офицер громко осведомился о том, откуда отплыл бриг, какого курса он держался, где приставал. И на все эти вопросы капитан ответил без колебаний и без затруднений. Тогда офицер стал оглядывать всех пассажиров, одного за другим, и, дойдя до миледи, посмотрел на неё с большим вниманием, но не сказал ей ни слова.
Затем он возвратился к капитану и сказал ему ещё несколько слов. С этой минуты он как будто вступил в управление кораблём и скомандовал сделать один манёвр, который экипаж тотчас же и исполнил. Тогда судно отправилось далее в сопровождении маленького куттера, который плыл бок о бок с ним, угрожая ему жерлами своих шести пушек, между тем как шлюпка шла позади, следом за кораблём, и по сравнению с его громадой была едва заметной точкой.
