– Она никогда не должна выходить из этой комнаты, слышите ли, Джон? – продолжал барон. – Она ни с кем не должна переписываться, она ни с кем не должна говорить, кроме вас, если вы окажете ей честь говорить с ней.
– Я поклялся, милорд, этого достаточно.
– А теперь, сударыня, постарайтесь примириться с Богом, потому что людской суд над вами свершился.
Миледи опустила голову, точно подавленная этим приговором.
Лорд Винтер вышел, сделав знак Фельтону, который вышел вслед за ним и запер дверь.
Минуту спустя раздались в коридоре тяжёлые шаги солдата морской пехоты, бывшего на страже с топором за поясом и с мушкетом в руке.
Миледи в продолжение нескольких минут оставалась всё в том же положении, потому что думала, что за ней наблюдают в замочную скважину; затем медленно подняла голову. Лицо её снова приняло выражение страшной угрозы и вызова; она подбежала к двери послушать, взглянула в окно и, вернувшись на прежнее место, опустилась в глубокое кресло и задумалась.
Тем временем кардинал с нетерпением ждал известий из Англии, но никаких вестей не было, кроме неприятных и угрожающих.
Хотя Ла-Рошель была окружена со всех сторон и успех этой осады казался несомненным благодаря принятым мерам и в особенности дамбе, не пропускавшей ни одной лодки в осаждённый город, тем не менее блокада могла продолжаться ещё долго, к великому позору для оружия короля и к большому неудовольствию кардинала, которому, правда, не нужно было ссорить Людовика XIII с Анной Австрийской, так как это дело было уже сделано, но предстояло мирить де Бассомпьера, поссорившегося с герцогом Ангулемским.
Брат короля только начал осаду, а заботу окончить её предоставил кардиналу.
Город, несмотря на невероятную стойкость своего мэра, желал сдаться и с этой целью сделал попытку возмутиться, но мэр велел повесить взбунтовавшихся. Это наказание успокоило самые горячие головы, которые решили лучше дать уморить себя голодом. Эта смерть всё-таки казалась им более медленной и не такой неотвратимой, чем смерть через повешение.
Осаждавшие время от времени перехватывали гонцов и шпионов, которых посылал Бекингем к ларошельцам, а последние к нему. И в первом, и во втором случае суд был короток: кардинал произносил единственное слово: «повесить». Приглашали короля смотреть на казнь. Король приходил вялой походкой и становился на самое удобное место, чтобы видеть операцию во всех её подробностях: это несколько развлекало его и заставляло более терпеливо сносить осаду, но не мешало ему, однако, сильно скучать и каждую минуту говорить о своём возвращении в Париж, так что, если бы не попадались гонцы и шпионы, его высокопреосвященство, несмотря на всю свою изобретательность, очутился бы в очень затруднительном положении.
Тем не менее время проходило, а ларошельцы не сдавались. Последний гонец, которого схватили, вёз письмо. В этом письме Бекингема извещали, что город доведён до последней крайности, но, вместо того чтобы прибавить: «Если ваша помощь не придёт в течение пятнадцати дней, то мы сдадимся», в нём было сказано только: «Если ваша помощь не придёт в течение пятнадцати дней, то она застанет нас всех умершими с голоду».
Итак, ларошельцы возлагали единственную надежду на Бекингема, Бекингем был их мессией. Было очевидно, что если до них как-нибудь дойдёт достоверное известие, что на Бекингема нечего рассчитывать, то вместе с надеждой у них пропадёт и всякое мужество.
Поэтому-то кардинал с большим нетерпением ждал из Англии известий о том, что Бекингем не придёт на помощь.
Вопрос, не взять ли город приступом, часто обсуждался в королевском совете, но его всегда отклоняли: во-первых, Ла-Рошель казалась неприступной, а затем кардинал, что бы он ни говорил, отлично понимал сам, что ужасное кровопролитие в этой схватке французов с французами же показалось бы политической реакцией – возвратом в прошлое на целых шестьдесят лет, а кардинал был для своей эпохи передовым человеком, как теперь выражаются. В самом деле, разгром Ла-Рошели и убийство в тысяча шестьсот двадцать восьмом году трёх или четырёх тысяч гугенотов, которые скорее дали бы себя убить, чем сдались, слишком походили бы на Варфоломеевскую ночь тысяча пятьсот семьдесят второго года.
Кроме всего этого, это крайнее средство, не казавшееся предосудительным королю как ревностному католику, отвергалось осаждавшими генералами, которые выдвигали следующий довод: Ла-Рошель нельзя взять иначе, как только голодом.
Кардинал не мог избавиться от невольного страха, внушаемого ему его страшной посланницей, так как ему хорошо были известны странные свойства этой женщины, казавшейся то змеёй, то львицей. Не изменила ли она ему? Не погибла ли? Во всяком случае, он знал её настолько хорошо, что был уверен в том, что, работала ли она в его пользу или против него, была ли ему другом или недругом, лишь большие препятствия могли бы заставить её оставаться в бездействии. Но откуда могли явиться эти препятствия? Этого-то он не мог знать.
