Впрочем, он вполне полагался, и не без основания, на миледи. Ришелье догадывался, что прошлое этой женщины скрывает в себе такие страшные вещи, которые может прикрыть только его красная мантия. Он чувствовал, что по какой-то неизвестной ему причине эта женщина предана ему. Отчасти её преданность объяснялась тем, что только в нём одном она могла найти сильную поддержку и защиту от грозящей ей опасности.
Итак, он решился продолжать войну один и ожидать посторонней помощи, как ждут счастливой случайности. Он продолжал воздвигать знаменитую дамбу, которая должна была уморить голодом жителей Ла-Рошели, а в ожидании этого созерцал несчастный город, заключавший в себе столько глубоких страданий и столько героических добродетелей, и припомнил слова Людовика XI, своего политического предшественника, как сам он был предшественником Робеспьера, он вспомнил правило мудрого и хитрого Тристана[46]: «Разделяй, чтобы властвовать».
Генрих IV, осаждая Париж, приказывал бросать через стены города хлеб и другие съестные припасы. Кардинал же приказал пустить в ход подмётные письма, в которых доказывал ларошельцам, насколько поведение их начальников несправедливо, эгоистично и жестоко: у этих отцов города хлеба в изобилии, но они не раздают его, они придерживаются правила о максимуме, так как и у них были свои правила, – неважно, если умрут женщины, дети и старики, лишь бы мужчины, обязанные защищать стены города, оставались здоровы и крепки. До последней минуты правило это, вследствие ли самопожертвования или бессилия противодействовать ему, не получило ещё широкого применения, однако переходило уже от теории к практике. Подмётные письма посеяли сомнения в его непреложности. Эти подмётные письма напомнили мужчинам, что обречённые на голодную смерть дети, женщины, старики – их сыновья, их жёны, их отцы, что было бы справедливее, чтобы каждый равно участвовал в общем бедствии, и тогда одинаковое положение всех приводило бы к единодушным решениям.
Эти подмётные письма произвели именно то действие, какого ожидал от них их создатель, а именно – склонили многих горожан войти в сепаратные переговоры с королевской армией.
Но в ту самую минуту, когда кардинал видел уже, что придуманное им средство приносит плоды, и радовался, что прибегнул к нему, один из жителей Ла-Рошели, которому удалось пройти сквозь линию королевских войск, – уж одному Богу известно как, так велика была бдительность Бассомпьера, Шомберга и герцога Ангулемского, за которыми, в свою очередь, наблюдал кардинал, – один из жителей Ла-Рошели, говорим мы, проник в город прямо из Портсмута и сообщил, что он видел грозный английский флот, готовый к отплытию не позже чем через восемь дней. Больше того, Бекингем извещал мэра, что скоро наконец будет заключён великий союз против Франции и в королевство одновременно вторгнутся английские, имперские и испанские войска. Это письмо всюду читалось публично, копии с него были расклеены на углах улиц, и даже те, кто начал уже переговоры, прервали их, решив дождаться помощи, так торжественно им обещанной.
Это неожиданное обстоятельство возбудило у Ришелье прежнее беспокойство и невольно заставило его снова обратить взоры по ту сторону моря.
Королевская же армия, чуждая беспокойства своего единственного и подлинного главы, вела весёлую жизнь. Съестных припасов в лагере было вдоволь, да и денег тоже; все части соперничали в удальстве и различных забавах. Хватать шпионов и вешать их, предпринимать рискованные экспедиции на дамбу и на море, выдумывать самые безрассудные предприятия и хладнокровно исполнять их – в этом проходило всё время, и это помогало армии коротать долгие дни, долгие не только для ларошельцев, изнурённых голодом и тревогой, но и для кардинала, столь энергично блокировавшего их.
Кардинал, ездивший всегда верхом, как рядовой кавалерист, окидывал задумчивым взглядом эти, как казалось ему, медленно подвигавшиеся работы, исполняемые по его предначертанию инженерами, собранными им со всех концов Франции. Если в такие минуты ему случалось встретить мушкетёра из роты де Тревиля, он иногда подъезжал к нему, смотрел на него с особенным вниманием и, не признав в нём ни одного из наших четырёх друзей, переводил на другие предметы свой проницательный взгляд, свою глубокую мысль.
