– Знаете ли вы, на кого вы похожи, будучи всегда вместе, вот как теперь, вооружённые и охраняемые слугами? – спросил кардинал. – Вы похожи на четырёх заговорщиков.
– О, что касается этого, монсеньор, то это совершенно верно, – отвечал Атос, – и мы действительно составляем заговор, как ваше высокопреосвященство могли сами в этом убедиться однажды утром, но только против ларошельцев.
– Э, господа политики, – возразил кардинал, тоже хмуря брови, – в ваших мозгах нашлось бы, вероятно, много секретов, если бы их можно было читать так же легко, как письмо, которое вы спрятали, когда увидели, что я подхожу!
Краска бросилась в лицо Атоса, он сделал шаг к кардиналу.
– Можно подумать, что вы действительно нас подозреваете, монсеньор, и учиняете нам настоящий допрос. Если это так, то пусть ваше высокопреосвященство соблаговолит объясниться, и мы будем знать, по крайней мере, в чём нас обвиняют.
– А если бы это был и в самом деле допрос? – сказал кардинал. – Другие подвергались ему и отвечали, господин Атос.
– Вот почему я и сказал вашему высокопреосвященству, что, если ему угодно допрашивать нас, мы готовы отвечать.
– Что это было за письмо, которое вы собирались читать, господин Арамис, и затем спрятали?
– Письмо от женщины, монсеньор.
– О, я понимаю, – сказал кардинал, – относительно подобных писем надо соблюдать скромность. Однако их можно показывать духовнику, а вам ведь известно, что я посвящён в духовный сан.
– Монсеньор, – отвечал Атос с тем спокойствием, которое казалось тем более ужасным, что он рисковал головой, отвечая таким образом, – письмо от женщины, но оно не подписано ни Марион Делорм, ни госпожой д’Эгильон.
Кардинал побледнел как смерть, его глаза вспыхнули зловещим огнём. Он оглянулся как бы для того, чтобы отдать приказание Каюзаку и Ла-Гудиньеру. Атос заметил это движение и сделал шаг к мушкетам, на которые были устремлены глаза трёх друзей, вовсе не расположенных позволить себя арестовать. На стороне кардинала, считая его самого, было трое, а мушкетёров, считая слуг, – семь человек. Кардинал рассудил, что партия будет тем более не равна, что Атос и его товарищи действительно тайно о чём-то сговаривались, и вдруг сделал один из тех крутых поворотов, к которым часто прибегал в трудных случаях, – весь его гнев растаял и сменился улыбкой.
– Полно, полно, – сказал он, – вы храбрые молодые люди: гордые днём и преданные ночью. Нет худа оберегать себя, когда так хорошо оберегаешь других. Господа, я вовсе не забыл той ночи, когда вы провожали меня в «Красную голубятню». Если бы предстояла какая-нибудь опасность на той дороге, по которой я поеду, то я попросил бы вас сопровождать меня, но, как я вижу, тут опасности нет, а посему оставайтесь, доканчивайте ваши бутылки, вашу партию и ваше письмо. Прощайте, господа!
И, сев на лошадь, которую ему подвёл Каюзак, кардинал махнул им рукой в знак прощания и уехал.
Четыре молодых человека застыли в неподвижности и проводили его глазами, не произнося ни слова, пока он не исчез из виду.
Затем они переглянулись.
Все они были в большой тревоге, потому что, несмотря на дружеское прощанье кардинала, они не сомневались, что он уехал взбешённый. Один Атос улыбался властной, презрительной улыбкой.
Когда кардинал отъехал на такое расстояние, что не мог ни слышать, ни видеть их, Портос, которому ужасно хотелось на ком-нибудь сорвать свой гнев, вскричал:
– Этот Гримо слишком поздно дал нам знать!
Гримо собирался уже оправдываться, но Атос поднял палец, и Гримо не произнёс ни слова.
– Вы бы отдали письмо, Арамис? – спросил д’Артаньян.
– Я, – сказал Арамис самым приятным голосом, – решился: если бы он потребовал, чтобы письмо было ему отдано, я вручил бы ему его одной рукой, а другой проткнул бы его шпагой.
– Я так и думал, – сказал Атос, – вот почему я и вмешался в ваш разговор. Право, этот человек рискует, позволяя себе говорить так с другими. Можно подумать, что прежде ему приходилось иметь дело только с детьми и женщинами.
– Любезный Атос, – возразил д’Артаньян, – я восхищён вами, но, в конце концов, мы всё-таки были не правы.
– Как не правы! – проговорил Атос. – Кому принадлежит воздух, которым мы дышим? Этот океан, на который обращены наши взоры? Песок, на котором мы лежали? Кому принадлежит письмо вашей любовницы? Разве кардиналу? Клянусь честью, этот человек воображает, что целый свет принадлежит ему одному. Вы стояли перед ним, что-то бормоча, смущённый, подавленный. Можно было подумать, что перед вами стояла Бастилия и гигантская Медуза собиралась превратить вас в камень. Ну, скажите, быть влюблённым разве означает готовить заговор? Вы влюблены в женщину, которую кардинал запрятал в тюрьму, вы хотите её вырвать из рук кардинала. Вы ведёте игру с его высокопреосвященством, это письмо – ваш козырь. Зачем же вам показывать ваши карты противнику? Так не делается. Пусть он их отгадывает, в добрый час! Мы ведь отгадываем его игру?
– Да, – отвечал д’Артаньян, – всё, что вы говорите, Атос, совершенно верно.
