Однажды, снедаемый смертельной скукой, не надеясь более на переговоры с городом, не имея известий из Англии, кардинал отправился верхом без всякой цели в сопровождении только Каюзака и Ла-Гудиньера. Погружённый в мечты, безмерность которых была сравнима лишь с безмерностью океана, он ехал тихим шагом вдоль песчаного берега. Поднявшись на холм, он увидел за изгородью лежавших на песке и гревшихся под лучами солнца, редко показывающегося в это время года, семерых человек, вокруг которых валялись пустые бутылки. Четверо из них были наши мушкетёры, приготовившиеся слушать чтение письма, только что полученного одним из них. Это письмо было настолько важно, что из-за него они оставили разложенные на барабане карты и кости. Трое других были заняты раскупоркой большой плетёной бутылки с кальюрским вином; это были слуги наших героев.
Кардинал, как мы уже сказали, был в мрачном расположении духа, а когда он бывал в таком настроении, ничто так не раздражало его, как веселье других. К тому же у него было странное предубеждение: всегда воображать, что причиной весёлости других было именно то, что его печалило. Сделав Ла-Гудиньеру и Каюзаку знак остановиться, он спешился и приблизился к этим подозрительным весельчакам, надеясь на то, что, ступая неслышно по песку и находясь под защитой изгороди, он сможет подслушать несколько слов из их разговора, показавшегося ему интересным. На расстоянии десяти шагов от изгороди он узнал выговор гасконца, и так как он видел, что это были мушкетёры, то не сомневался более, что трое других были именно те, которых называли неразлучными, то есть Атос, Портос и Арамис.
Легко вообразить, насколько его желание расслышать разговор усилилось от этого открытия. Его глаза приняли странное выражение, и кошачьей походкой он подкрался к плетню. Но ему удалось разобрать только несколько ничего не значащих слов, как вдруг громкий, короткий возглас заставил его вздрогнуть и в то же время привлёк внимание мушкетёров.
– Офицер! – вскричал Гримо.
– Ты, кажется, заговорил, дурак, – рассердился Атос, приподнимаясь на локте и устремляя на Гримо сверкающий взор.
Гримо не прибавил больше ни слова, а только протянул указательный палец по направлению к изгороди, выдавая этим жестом кардинала и его свиту.
Одним прыжком мушкетёры очутились на ногах и почтительно поклонились.
Кардинал, казалось, был взбешён.
– Кажется, господа мушкетёры приказывают караулить себя! – заметил он. – Не опасаются ли они, что англичане придут сухим путём, или мушкетёры считают себя старшими офицерами?
– Монсеньор, – отвечал Атос, единственный среди всеобщего смятения сохранивший то спокойствие и хладнокровие настоящего дворянина, которое его никогда не покидало, – монсеньор, мушкетёры, когда они не на службе или когда их служба окончена, пьют и играют в кости, и они для своих слуг – офицеры очень высокого ранга.
– Слуги! – проворчал кардинал. – Слуги, которым отдан приказ предупреждать своих господ, когда кто-нибудь идёт, это уже не слуги, а часовые.
– Ваше высокопреосвященство, однако, видите сами, что если бы мы не приняли этой предосторожности, мы могли бы пропустить случай засвидетельствовать вам наше почтение и принести нашу благодарность за оказанную нам милость, соединившую нас вместе. Д’Артаньян, – продолжал Атос, – вы сейчас только говорили о вашем желании найти случай выразить признательность монсеньору: случай явился, пользуйтесь же им!
Эти слова были произнесены с невозмутимым хладнокровием, отличавшим Атоса в минуты опасности, и эта крайняя вежливость делала его в некоторые минуты более величественным, чем бывают короли по рождению.
Д’Артаньян приблизился и пробормотал несколько слов благодарности, которые быстро замерли под суровым взглядом кардинала.
– Всё равно, господа, – продолжал кардинал, нисколько, по-видимому, не отступая от своего прежнего намерения и игнорируя замечание Атоса, – всё равно, господа, я не люблю, чтобы простые солдаты, потому только, что они имеют преимущество служить в привилегированной части, разыгрывали из себя важных вельмож: дисциплина для них та же, что и для других.
Атос предоставил кардиналу окончить фразу и, поклонившись в знак согласия, ответил:
– Надеюсь, монсеньор, что дисциплина нисколько не была нами нарушена. Мы не на службе и думали, что, будучи свободными от службы, мы можем располагать своим временем, как нам заблагорассудится. Если мы будем настолько осчастливлены, что ваше высокопреосвященство даст нам какое-нибудь особенное приказание, – мы готовы повиноваться. Монсеньор сам видит, – продолжал Атос, нахмуривая брови, так как этот допрос начинал выводить его из терпения, – что для того, чтобы быть наготове при малейшей тревоге, мы захватили с собой оружие.
И он указал кардиналу на четыре мушкета, поставленные в пирамидку около барабана, на котором лежали карты и кости.
– Ваше высокопреосвященство можете быть уверены, – прибавил д’Артаньян, – что мы вышли бы вам навстречу, если бы могли предположить, что это сам монсеньор подъезжает к нам с такой скромной свитой.
Кардинал кусал усы и губы.
