Вернёмся к миледи, которую мы, устремив наши взоры на берега Франции, на время потеряли из виду. Мы найдём её в том же отчаянном положении, в каком её оставили, погружённую в бездну мрачных размышлений, в кромешный ад, за дверями которого она оставила почти всякую надежду, ибо в первый раз в неё закралось сомнение, в первый раз ею овладел страх.
Дважды счастье изменило ей, дважды её разгадали и предали, и в обоих этих случаях причиной её неудачи был роковой гений, без сомнения посланный Всевышним, чтобы сразить её: д’Артаньян победил её, её – эту непобедимую злую силу.
Он насмеялся над её любовью, оскорбил её гордость, обманул её честолюбивые замыслы и вот теперь губит её счастье, лишив свободы, и даже угрожает её жизни. Более того: он приподнял угол её маски, этой личины, которой она прикрывалась и которая делала её такой сильной. Д’Артаньян отвратил от Бекингема, – которого она ненавидела, как ненавидит всё, что прежде любила, – бурю, которой грозил ему Ришелье в лице королевы. Д’Артаньян выдал себя за де Варда, к которому она питала страсть тигрицы, неукротимую, как вообще страсть женщин подобного характера. Д’Артаньяну известна та ужасная тайна, которую, как она поклялась, никто не узнает, не поплатившись за это жизнью. И, наконец, в эту самую минуту, когда ей удалось получить карт-бланш от кардинала, этот открытый лист, с помощью которого она собиралась отомстить своему врагу, этот лист вырван у неё из рук, и всё тот же д’Артаньян держит её пленницей и сошлёт её в какой-нибудь поганый Ботани-Бей[47], в какой-нибудь проклятый Тайберн Индийского океана. Без сомнения, виной всех этих злоключений был д’Артаньян: кто другой мог, в самом деле, покрыть её таким позором, как не он? Только он мог сообщить лорду Винтеру все эти страшные тайны, которые он открыл одну за другой роковым образом. Он знаком с её деверем, и, верно, это он написал ему.
Сколько ненависти обуревает её! Она сидит неподвижно, устремив пристальный, горящий взор в глубину своей пустынной комнаты. Глухие стоны вырываются по временам вместе с дыханием из глубины её груди и вторят шуму волн, которые поднимаются, рокочут и с воем разбиваются, как вечное и бессильное отчаяние, о скалы, на которых воздвигнут этот мрачный, гордый замок. Озаряемый вспышками бурного гнева, какие блестящие планы мести, теряющиеся в дали будущего, замышляет её ум против мадам Бонасье, против Бекингема и в особенности против д’Артаньяна.
Да, но, чтобы мстить, надо быть свободной, а чтобы быть свободной, когда находишься в заточении, надо проломить стену, распилить решётки, разломать пол. Подобные действия мыслимы для человека терпеливого и сильного, но что сможет сделать женщина, находящаяся в состоянии лихорадочного возбуждения? К тому же для всего этого нужно иметь время, месяцы, годы, а у неё впереди только десять-двенадцать дней, как сказал ей лорд Винтер, её братолюбивый и страшный тюремщик.
А между тем, если бы она была мужчиной, она сделала бы эту попытку и, кто знает, может быть, добилась бы успеха. Но почему небо совершило такую ошибку, вложив мужественную душу в слабое и нежное тело?
Поэтому первые минуты её неволи были ужасны: она не могла побороть нескольких судорожных движений ярости – женская слабость отдала дань природе.
Но мало-помалу она сумела справиться с порывами своего безумного гнева, нервная дрожь, овладевшая ею, прекратилась, и теперь, придя в себя, она стала собираться с силами, как уставшая змея, которая отдыхает.
– Я совсем потеряла голову, – проговорила она, смотрясь в зеркало, отразившее огненный взгляд её глаз, которые, казалось, смотрели на неё вопросительно. – Не надо неистовствовать: неистовство – признак слабости. К тому же это средство никогда не удавалось мне. Может быть, если бы я пустила в ход силу против женщин, мне случилось бы найти противниц, уступающих мне, и, следовательно, я могла бы выйти победительницей, но я веду борьбу с мужчинами, а для них я всего лишь слабая женщина. Будем же бороться тем оружием, каким природа одарила женщин: моя сила в моей слабости.
Тогда, как бы желая испытать и убедиться самой, какие изменения она могла придать своему выразительному и подвижному лицу, она заставила его принимать попеременно все выражения, начиная от гнева, искажавшего его черты, до самой кроткой, самой нежной, самой соблазнительной улыбки. Затем её искусные руки последовательно меняли причёску, чтобы ещё более увеличить прелесть её лица. Наконец она прошептала, вполне удовлетворённая собой:
– Ничего ещё не потеряно! Я всё-таки прекрасна.
