Тогда она снова начала петь с необыкновенным жаром и чувством. Ей казалось, что звуки разносились далеко под сводами и, как волшебное очарование, смягчали сердца её тюремщиков. Однако часовой, без сомнения ревностный католик, нарушил очарование, потому что он крикнул через дверь:
– Да замолчите же, сударыня, ваше пение наводит тоску, точно заупокойная месса, и если, кроме удовольствия находиться в этом гарнизоне, придётся ещё слушать подобные вещи, то тогда уж будет совсем невмоготу.
– Молчать! – приказал ему суровый голос, в котором миледи узнала голос Фельтона. – К чему вы мешаетесь не в своё дело, глупец! Разве вам приказывали мешать петь этой женщине? Нет! Вам отдан был приказ стеречь её и стрелять, если она сделает попытку бежать. Стерегите её, если же она вздумает бежать, убейте её, но не отступайте от данного вам приказания.
Выражение невыразимой радости озарило лицо миледи, но выражение это было мгновенное, как блеск молнии, и, как будто не слыша этого разговора, из которого она не пропустила ни слова, она опять запела, придавая своему голосу всю прелесть, всё обольстительное очарование, вложенное в него дьяволом:
Этот голос неслыханной силы, одушевлённый высокой страстью, придавал грубоватым, неуклюжим стихам псалма магическую прелесть и такое выражение, какое самые восторженные пуритане редко находили в пении своих братьев, хотя они и украшали его всем пылом своей фантазии.
Фельтону казалось, что он слышит пение ангелов, утешающих трёх еврейских отроков в огненной печи.
Миледи продолжала:
Этот стих, в который греховная обольстительница попыталась вложить всю свою душу, внёс окончательное смущение в сердце молодого офицера. Он резким движением отворил дверь и предстал перед миледи, бледный как всегда, но с горящим, почти блуждающим взором.
– Зачем вы так поёте, – проговорил он, – и таким голосом?
– Простите, – отвечала миледи с кротостью, – я забыла, что моё пение неуместно в этом доме. Я, может быть, оскорбила ваше религиозное чувство, но это было сделано без умысла, клянусь вам; простите мне мою вину, которая, может быть, и велика, но неумышленна.
Миледи была так прекрасна в эту минуту, религиозный экстаз, в который она казалась погружённой, придавал такое выражение её лицу, что ослеплённый Фельтон думал, что видит перед собой ангела, пение которого только что слышал.
– Да, да, – ответил он, – да, вы смущаете, волнуете людей, живущих в замке.
И бедный безумец сам не замечал бессвязности своих слов, между тем как миледи своими рысьими глазами старалась проникнуть в самую глубь его сердца.
– Я не буду петь больше, – опуская глаза, сказала миледи со всею кротостью, которую она только могла придать своему голосу, со всей покорностью, какую только могла придать своей позе.
– Нет-нет, сударыня, – сказал Фельтон, – только не пойте так громко, особенно ночью.
И с этими словами Фельтон, чувствовавший сам, что он не в состоянии надолго сохранить свою суровость по отношению к пленнице, бросился вон из комнаты.
– Вы хорошо сделали, лейтенант, – сказал солдат, – это пение переворачивает всю душу. Впрочем, к этому скоро привыкнешь, у неё такой чудный голос!
Фельтон явился вновь, но оставалось сделать ещё один шаг; нужно было его удержать, или, скорее, остаться с ним наедине. Средство к достижению этой цели ещё смутно рисовалось миледи.
Надо было достигнуть ещё большего: необходимо было заставить его говорить, чтобы иметь возможность самой говорить с ним. Миледи знала хорошо, что обольстительнее всего был её голос, так искусно принимавший все оттенки, начиная от человеческой речи до небесного пения.
И однако, несмотря на все эти чары, миледи могла потерпеть неудачу, потому что Фельтон был предупреждён против всякой малейшей случайности. С этой минуты она стала следить за всеми его поступками, за каждым его словом, начиная от простого взгляда, кончая малейшим жестом, дыханием, которое можно было истолковать как вздох. Наконец она изучила всё, как ловкий актёр, которому дали новую роль в таком амплуа, к которому он ещё не привык.
