Её поведение относительно лорда Винтера не представляло таких трудностей. Да к тому же она ещё накануне составила себе известный план: в присутствии барона быть молчаливой и сохранять своё достоинство, время от времени раздражать его притворным пренебрежением, каким-нибудь презрительным словом толкнуть его на угрозы, насилия, которые составили бы контраст с её покорностью, – вот в чём был её план. Фельтон был бы всему этому свидетель, он не сказал бы, может быть, ни слова, но всё видел бы.
Утром Фельтон пришёл как обыкновенно, но миледи не сказала ему ни слова в то время, пока подавали завтрак. И в ту самую минуту, как он собирался уйти, у неё блеснула надежда, потому что ей показалось, будто он хочет заговорить, но его губы пошевелились, не проронив ни звука, и, видимо сделав усилие над собой, он затаил в своём сердце слова, готовые сорваться с языка, и вышел.
Около полудня к ней пришёл лорд Винтер.
Был славный зимний день, и лучи бледного английского солнца, которое светит, но не греет, проникали сквозь оконные решётки тюрьмы.
Миледи смотрела в окно и сделала вид, что не услышала, как открылась дверь.
– Ага! – сказал лорд Винтер. – Сыгравши комедию, а затем трагедию, мы ударились в меланхолию.
Пленница ничего не ответила.
– Да, да, – продолжал лорд Винтер, – я понимаю: вам очень бы хотелось очутиться на свободе на этом берегу, вам очень бы хотелось рассекать на надёжном корабле изумрудные волны этого бушующего моря, вам бы очень хотелось, на суше или на воде, устроить мне одну из тех ловких засад, на которые вы так изобретательны. Терпение! Через четыре дня берег станет доступным для вас, море будет открыто для вас более, чем вы, может быть, желаете, так как через четыре дня Англия избавится от вас.
Миледи сложила руки и, поднявши свои прекрасные глаза к небу, произнесла с ангельской мягкостью в голосе и в движениях:
– Боже мой! Боже мой! Прости этому человеку, как я прощаю ему.
– Да, молись, проклятая! – вскричал барон. – Молитва тем более необходима тебе, что ты, клянусь тебе в этом, находишься в руках человека, который никогда не простит тебя.
Он вышел.
В ту самую минуту, как он выходил, она бросила беглый, внимательный взгляд в полуотворённую дверь и заметила Фельтона, который быстро посторонился, чтобы не быть замеченным ею.
Тогда она бросилась на колени и начала молиться.
– Боже мой! Боже мой! – проговорила она. – Ты знаешь, за какое святое дело я страдаю; дай мне силу перенести эти страдания.
Дверь тихо отворилась. Прекрасная молельщица сделала вид, будто не слышала этого, и голосом, полным слёз, продолжала:
– Боже-мститель! Боже милосердный! Неужели ты позволишь осуществиться ужасным планам этого человека!
И только после этого она сделала вид, что услышала шаги Фельтона, быстро, как молния, вскочила и покраснела, как будто бы устыдившись, что её застали на коленях молящейся.
– Я не люблю мешать тем, кто молится, сударыня, – сказал серьёзно Фельтон, – и потому, умоляю вас, не беспокойтесь из-за меня.
– Почему вы думаете, что я молилась? – спросила миледи голосом, прерывающимся от рыданий. – Вы ошибаетесь, я не молилась.
– Неужели вы думаете, сударыня, – отвечал Фельтон всё тем же серьёзным тоном, хотя и более мягко, – что я считаю себя вправе мешать созданию повергаться к стопам Создателя. Сохрани меня, Боже! К тому же виновные должны каяться; каково бы ни было преступление, преступник священен для меня, когда он молится.
– Виновна, я?! – проговорила миледи с улыбкой, которая обезоружила бы ангела на Страшном суде. – Виновна! Боже мой, разве тебе известно, правда ли это? Скажите, что я осуждена, это будет справедливо, но вам известно, что Господь любит мучеников и допускает иногда осуждение невинных.
– Преступница вы или мученица, – отвечал Фельтон, – и в том и в другом случае вы должны молиться, и я сам буду молиться за вас.
– О, вы – справедливый! – вскричала миледи, бросаясь к его ногам. – Выслушайте, я не могу больше скрываться перед вами, потому что боюсь, что у меня не хватит сил в ту минуту, когда мне нужно будет выдержать борьбу и открыто исповедывать свою веру. Выслушайте же мольбу отчаявшейся женщины. Вами злоупотребляют, сударь, но вопрос не в этом, – я прошу у вас только об одной милости, и если вы мне её окажете, я буду благословлять вас и на этом, и на том свете.
– Поговорите с милордом, сударыня, – сказал Фельтон, – я, к счастью, не имею права ни прощать, ни наказывать, и эта ответственная роль возложена Богом на того, кто выше меня.
– Напротив, на вас, на вас одного! Лучше выслушайте меня, чем способствовать моей погибели и моему бесчестью.
– Если вы заслужили этот позор, сударыня, если вы навлекли на себя это бесчестье, надо покориться и перенести всё для Бога.
– Что вы говорите! О, вы меня не понимаете! Говоря о бесчестии, вы думаете, что я разумею под этим какое-нибудь наказание, что я говорю о тюрьме или о смерти? Да сохранит меня небо! Что для меня тюрьма и смерть!
– В таком случае я совсем не понимаю вас, сударыня! – сказал Фельтон.
