Между тем ей пришла в голову ужасная мысль, а именно что лорд Винтер, может быть, пошлёт самого Фельтона к Бекингему для подписи приказа. Таким образом Фельтон ускользнёт из её рук, а для полного успеха пленнице необходимо было, чтобы действие её чар ни на минуту не прекращалось.
Впрочем, как мы уже сказали, одно успокаивало её: Фельтон ничего не сказал.
Она не хотела выдать волнения, произведённого на неё угрозами лорда Винтера, села за стол и поела. Затем, как и накануне, стала на колени и громко прочитала молитвы. Как и накануне, солдат перестал ходить и, остановившись, слушал.
Вскоре она услыхала шум более лёгких шагов, чем шаги часового, которые раздались в конце коридора и, приблизившись, остановились у её двери. «Это он», – подумала она.
И она запела тот самый религиозный гимн, который накануне привёл в такое сильное волнение Фельтона.
Хотя её приятный, сильный и звучный голос казался мелодичнее и трогательнее, чем когда-либо, тем не менее дверь не открылась. Миледи бросила украдкой взгляд в окошечко в двери, и ей показалось, что за решёткой сверкнули горящие глаза молодого человека. Но было ли это реальностью или ей только пригрезилось, она наверное не знала, так как на этот раз Фельтон сумел справиться с собой и не вошёл.
Спустя несколько минут после того, как миледи окончила своё пение, ей показалось, что послышался глубокий вздох. Затем те же самые шаги, приближение которых она слышала, тихо и словно с сожалением удалились.
На следующий день, когда Фельтон вошёл к миледи, он застал её стоявшей на кресле с верёвкой в руках, свитой из батистовых платков, разорванных на длинные полоски, связанные концами одна с другой. При шуме, произведённом открытой Фельтоном дверью, миледи легко спрыгнула с кресла и хотела спрятать за спину эту импровизированную верёвку, которую она держала в руках. Молодой человек был бледнее обыкновенного, и его красные от бессонницы глаза указывали на то, что он провёл беспокойную ночь.
Однако его лицо выражало ещё большую суровость, чем когда-либо.
Он медленно приблизился к миледи, которая села в кресло, и, подняв конец смертоносной верёвки, которую она нечаянно или с намерением оставила на виду, холодно спросил её:
– Что это такое, сударыня?
– Это? Ничего, – отвечала миледи с тем скорбным выражением, которое она так искусно умела придавать своей улыбке, – скука – смертельный враг заключённых, я скучаю и для развлечения сплела эту верёвку.
Фельтон обратил взор на стену, у которой он застал миледи стоявшей на кресле, в котором она в эту минуту сидела, и заметил над её головой позолоченный крюк, ввинченный в стену и служивший вешалкой для платья и оружия. Он вздрогнул, и пленница заметила это, так как, хотя глаза её были опущены, ничего не ускользало от неё.
– А что вы делали, стоя на кресле? – спросил он.
– Что вам до этого?
– Однако, – настаивал Фельтон, – я желаю это знать.
– Не спрашивайте меня, – вы знаете, что нам, истинным христианам, запрещено лгать.
– В таком случае я сам скажу вам, что вы делали или, вернее, что вы собирались сделать. Вы хотели привести в исполнение задуманное вами роковое намерение. Но вы упускаете из виду, сударыня, что если Господь запрещает ложь, то ещё строже запрещает самоубийство.
– Когда Господь видит, что одно из его созданий несправедливо подвергается гонениям и ему остаётся только выбор между самоубийством и позором, поверьте, – ответила миледи голосом, полным глубокого убеждения, – что Господь простит ему самоубийство, потому что в таком случае самоубийство – мученичество.
– Вы или преувеличиваете, или недоговариваете… Сударыня, ради бога, объяснитесь.
– Рассказать вам мои несчастья, чтобы вы приняли сказанное мной за басню, сообщить вам о моих планах для того, чтобы вы донесли о них моему преследователю, – нет, сударь, к тому же что для вас жизнь и смерть несчастной заключённой? Вы ведь только отвечаете за моё тело, не так ли? Лишь бы вы представили труп, который признали бы за мой, с вас больше ничего и не спросят, а может быть, даже вас и вознаградят вдвойне.
– Я, сударыня, я?! – вскричал Фельтон. – И вы могли предположить, что я возьму награду за вашу жизнь?! О, вы не думаете о том, что говорите!
– Оставьте меня, Фельтон, позвольте мне исполнить моё намерение, – сказала миледи, воодушевляясь. – Каждый солдат должен быть честолюбив, не правда ли? Вы – лейтенант, а за моим гробом вы будете идти в чине капитана.
– Что такое я сделал вам, – сказал потрясённый этими словами Фельтон, – что вы возлагаете на меня такую ответственность перед людьми и Богом? Через несколько дней, сударыня, вы покинете этот замок, и ваша жизнь не будет под моей охраной, и тогда, – прибавил он со вздохом, – поступайте с ней, как вам угодно.
– Следовательно, – вскричала миледи, как бы не в состоянии больше сдержать святого негодования, – вы, человек благочестивый, вы, которого считают праведным, вы просите только о том, чтобы вас не потревожили, не обвинили в моей смерти?
– Я должен охранять вашу жизнь, сударыня, и я охраняю её.
