«Однако, – подумала пленница, когда дверь захлопнулась за ними, – моё дело продвинулось вперёд не так далеко, как я думала. Винтер изменил своей обычной глупости, сделавшись необыкновенно осторожным. Вот как желание мести меняет человека! А что до Фельтона – он колеблется. О! Это не такой человек, как проклятый д’Артаньян. Пуританин обожает только целомудренных дев, и к тому же обожает их, только скрестивши перед ними руки. Мушкетёр же любит женщин, и любит их, заключая в свои объятия».
Однако миледи с нетерпением ожидала возвращения Фельтона, так как она не сомневалась, что увидится с ним ещё в продолжение дня. Спустя час после вышеописанной сцены она услышала, что кто-то тихо разговаривает у её двери, затем дверь отворилась, и она узнала Фельтона.
Молодой человек быстро вошёл в комнату, оставив за собой дверь полуоткрытой, и сделал миледи знак, чтобы она молчала.
По лицу его было видно, что он очень встревожен.
– Что вы хотите? – спросила она.
– Послушайте, – тихо ответил ей Фельтон, – я удалил часового, чтобы иметь возможность быть с вами и чтобы никто не знал, что я зашёл к вам, и не слышал нашего разговора. Барон сейчас рассказал мне ужасную историю.
Миледи улыбнулась своей улыбкой покорной жертвы и покачала головой.
– Или вы – демон, – продолжал Фельтон, – или барон, мой благодетель, мой отец – чудовище. Я знаю вас всего четыре дня, а его я люблю в течение двух лет, мне простительно поэтому колебаться в выборе между вами и им. Не пугайтесь моих слов: мне необходимо убедиться в истине того, что вы говорите. Сегодня ночью, после двенадцати, я приду к вам и вы меня убедите.
– Нет, Фельтон, нет, брат мой, – пылко отвечала она, – ваша жертва слишком велика, и я понимаю, чего она вам стоит. Нет, я погибла, не губите себя вместе со мной. Моя смерть будет гораздо красноречивее моей жизни, и безмолвие трупа убедит вас гораздо лучше слов заключённой.
– Замолчите, сударыня! – вскричал Фельтон. – И не говорите мне этого; я пришёл затем, чтобы вы дали честное слово, чтобы вы поклялись мне всем, что для вас священно, что вы не посягнёте на вашу жизнь.
– Я не хочу обещать, – отвечала миледи, – потому что никто так не уважает клятвы, как я, и если я обещаю, я должна буду сдержать слово.
– В таком случае обещайте мне, по крайней мере, подождать и не покушаться на себя, пока мы не увидимся снова. И если вы после того, как увидитесь со мной, будете продолжать настаивать на своём, тогда, нечего делать, вы будете свободны и я сам дам вам оружие, которое вы просили.
– В таком случае я согласна: я подожду.
– Поклянитесь.
– Клянусь нашим Богом! Довольны вы?
– Хорошо, до наступающей ночи.
И он бросился из комнаты, запер за собою дверь и стал ждать, стоя у двери с пикой солдата в руке, как будто заменяя часового.
Когда солдат вернулся, Фельтон передал ему его оружие.
Когда через дверное окошечко, к которому подошла миледи, она увидела, с каким исступлением Фельтон перекрестился и пошёл по коридору, она была вне себя от восторга.
Миледи вернулась на своё место с улыбкой презрения на губах и богохульно повторяя имя Божье, которым она только что поклялась, никогда не научившись познавать его.
– Боже мой! – сказала она. – Какой безумный фанатик! Боже мой! Он поможет мне отомстить за себя.
Между тем миледи наполовину уже торжествовала победу, и достигнутый успех удваивал её силы.
Нетрудно было одерживать победы, как она делала это до сих пор, над людьми, легко поддающимися обольщению, галантное придворное воспитание которых легко увлекало их в её сети. Миледи была настолько красива, что не встречала сопротивления на пути к удовлетворению своих желаний, и настолько ловка и умна, что без труда преодолевала всякого рода препятствия.
Но на этот раз пришлось вступить в борьбу с натурой дикой, скрытной, нечувствительной, ставшей такой вследствие самоистязаний. Религия и суровая религиозная дисциплина сделали Фельтона человеком, не доступным обычному обольщению. В этой восторженной голове роились такие обширные планы, такие мятежные проекты, что там не оставалось места ни для какой любви из каприза или в силу чувственного влечения, этого чувства, вскармливаемого праздностью и нравственной испорченностью. Миледи, следовательно, своей притворной добродетелью пробила брешь и поколебала мнение о себе человека, страшно предубеждённого против неё, а своей красотой покорила сердце и чувства человека целомудренного и чистого душой. Наконец-то она узнала силу своего очарования, до сих пор ей самой неизвестную, из опыта над самым непокорным существом, какое только могли предоставить в её распоряжение природа и религия.
Но тем не менее много раз в продолжение вечера она отчаивалась в судьбе и в своих силах. Правда, она не призывала Бога, зато верила в помощь своего злого гения, в эту могущественную силу, правящую всеми мелочами человеческой жизни, которой, как повествует одна арабская сказка, достаточно одного гранатного семечка, чтобы возвратить к жизни целый погибший мир.
