– Но понимаете ли вы, какую обязанность вы исполняете? Вы поступаете жестоко, даже если бы я была виновна, но как назовёте вы своё поведение, как назовёт его Господь, если я невинна?
– Я солдат, сударыня, и исполняю полученные мной приказания.
– Думаете ли вы, что в день Страшного суда Господь отделит слепых палачей от неправедных судей? Вы не хотите, чтобы я убила своё тело, и делаетесь сообщником человека, который хочет погубить мою душу?
– Повторяю вам, – сказал Фельтон, начавший колебаться, – вам не грозит никакой опасности, и я отвечаю за лорда Винтера, как за самого себя.
– Безумец! – вскричала миледи. – Бедный безумец тот, кто осмеливается ручаться за другого, когда самые мудрые, когда самые богоугодные люди колеблются поручиться за самих себя, безумец, кто становится на сторону сильнейшего и счастливейшего, чтобы притеснять слабую и несчастную.
– Невозможно, сударыня, невозможно, – прошептал Фельтон, чувствовавший в глубине сердца всю справедливость этого довода, – пока вы в заточении, вы не получите свободы через меня, пока вы живы, вы не лишитесь жизни через меня.
– Да! – вскричала миледи. – Но я потеряю то, что мне дороже жизни, Фельтон: я потеряю честь и вас, именно вас я сделаю ответственным перед Богом и людьми за мой позор и за моё бесчестие.
На этот раз Фельтон, как ни был или ни хотел казаться бесстрастным, не мог устоять против тайного обольщения, которое уже овладевало им: видеть эту женщину, такую прекрасную, чистую, как само непорочное видение, – видеть её то плачущею, то угрожающею, испытывать в одно и то же время влияние её красоты и быть свидетелем её отчаяния, это было слишком для мечтателя, слишком для ума, распалённого видениями исступлённой веры, слишком для сердца, снедаемого одновременно пламенной любовью к небу и ненавистью к людям.
Миледи заметила смущение, она интуитивно почувствовала борьбу противоположных страстей, кипевших в крови молодого фанатика, и, подобно искусному генералу, который, видя, что неприятель готов отступить, идёт прямо на него с победным криком, она встала, прекрасная, как древняя жрица, вдохновенная, как первая христианка, и с простёртой вперёд рукой, с обнажённой шеей, с распущенными волосами, стыдливо придерживая платье на груди, со взглядом, воспламенённым тем огнём, который уже внёс смятение в душу молодого пуританина, двинулась к нему, запев своим приятным голосом, которому при случае умела придавать страстное выражение:
При этом странном обращении Фельтон застыл на месте, как изваяние.
– Кто вы? Кто вы? – вскричал он, сложив руки. – Божья ли вы посланница, служительница ли ада, ангел ли вы или демон, зовут ли вас Элоа или Астарта?
– Разве ты меня не узнал, Фельтон? Я не ангел, не демон, я дочь земли, сестра тебе по вере, вот и всё.
– Да, да, я сомневался ещё, – сказал Фельтон, – но теперь я верю.
– Ты веришь этому, а между тем ты сообщник этого детища Велиала, которого зовут лордом Винтером! Ты веришь, а между тем оставляешь меня в руках моих врагов, врага Англии, врага Божия? Ты веришь, а между тем ты предаёшь меня тому, кто наполняет и оскверняет свет своею ересью, своим развратом, бесчестному Сарданапалу, которого ослеплённые зовут герцогом Бекингемом, а верующие – антихристом.
– Я предаю вас Бекингему, я! Что вы говорите?
– У них глаза, – вскричала миледи, – чтобы не видеть, у них уши, чтобы не слышать.
– Да, да, – сказал Фельтон, проводя рукой по лбу, покрытому потом, как бы для того, чтобы уничтожить последнее сомнение, – да, я узнаю голос, говоривший мне во сне, да, я узнаю черты ангела, который являлся мне каждую ночь и говорил моей душе, не знающей сна: «Рази, спаси Англию, спаси самого себя, потому что ты умрёшь, не исполнивши волю Господню». Говорите, говорите! – вскричал Фельтон. – Теперь я вас понимаю.
Луч страшной радости, мгновенный, как молния, блеснул в глазах миледи.
Как ни был мимолетён этот предательский луч радости, но Фельтон заметил его и содрогнулся, точно этот луч осветил бездну сердца этой женщины.
Фельтон вспомнил вдруг предупреждения лорда Винтера, чары миледи и её первые попытки такого рода по её приезде. Он отступил назад и опустил голову, но не переставал глядеть на неё: точно околдованный этим непостижимым созданием, он не мог отвести от неё глаз.
Миледи хватило проницательности, чтобы понять причину его нерешительности. Несмотря на её внешнее волнение, ледяное хладнокровие не покидало её. Прежде чем Фельтон ответил ей и тем заставил её продолжать разговор в том же восторженном духе, что было бы в высшей степени трудно, она опустила вниз руки, словно женская слабость взяла верх над восторженным вдохновением.
