Готовясь принять Фельтона, миледи могла обдумать свои действия и на следующий день. Она знала, что ей оставалось всего два дня и что, как только приказ будет подписан Бекингемом – а Бекингем не замедлит подписать его ещё и потому, что в этом приказе было поставлено вымышленное имя, следовательно, он не мог знать, о какой женщине идёт речь, – барон отправит её немедленно. Ей было небезызвестно, что женщины, осуждённые на ссылку, обладают гораздо меньшими средствами к обольщению, чем женщины, почитающиеся добродетельными, красота которых возвышается блеском придворного общества, превозносится голосом моды и золотится волшебными лучами аристократического происхождения. Приговор к унизительному, позорному наказанию не лишает женщину красоты, но он является непреложным препятствием для достижения всякого могущества вновь. Как все одарённые от природы люди, миледи отлично понимала, какая среда больше всего соответствовала её характеру, её запросам и желаниям. Бедность отталкивала её, унижение отнимало у неё две трети её величия. Миледи была королевой лишь между королевами, для владычества ей нужно было удовлетворённое тщеславие. Властвовать над низшими существами было для неё скорее унижением, чем удовольствием.
Разумеется, она вернулась бы из своей ссылки, в этом она не сомневалась ни одной минуты, но сколько времени могло продолжиться это изгнание? Для такого деятельного и властолюбивого характера, каким обладала миледи, дни, в которые человек не возвышается, казались потерянными. Какое же поэтому слово нужно было подыскать, чтобы назвать дни, когда человек катится вниз? Потерять год, два, три года – значит потерять вечность. Вернуться, когда д’Артаньян, торжествующий и счастливый, получит вместе со своими друзьями награду от королевы, вполне ими заслуженную за оказанные услуги, – всё это были такие угнетающие мысли, которых никак не могла перенести женщина, подобная миледи. Впрочем, буря, бушевавшая в ней, удваивала её силы, и она была бы в состоянии сокрушить стены своей темницы, если бы хоть на мгновение физические её силы могли сравниться с силой её ума.
Кроме всего, её очень раздражала мысль о кардинале. Что должен был думать, чем мог себе объяснить её молчание недоверчивый, осторожный, подозрительный кардинал, кардинал, который был для неё не только единственной опорой, её единственной поддержкой и единственным покровителем в настоящем, но ещё и единственным орудием её счастья и мщения в будущем. Она знала его, она знала также, что по возвращении из бесплодного путешествия она напрасно стала бы оправдываться своим заключением в тюрьме, напрасно стала бы расписывать перенесённые ею страдания. На всё это кардинал ответил бы с насмешливым спокойствием скептика, сильного как своей властью, так и своим умом: «Вам не нужно было попадаться».
Тогда миледи призывала всю свою энергию, мысленно повторяя имя Фельтона, этот единственный проблеск света, проникающий до дна того ада, в который она рухнула. И точно змея, свивающая и развивающая свои чешуйчатые кольца, чтобы испытать свою силу, она заранее окружала Фельтона тысячами извивов своего изобретательного воображения.
Между тем время шло, часы один за другим, казалось, будили мимоходом колокол, и каждый удар медного языка отзывался в сердце пленницы. В девять часов, по обыкновению, пришёл лорд Винтер, осмотрел окно и железные решётки, пол, стены, камин и двери, и в продолжение всего этого долгого и тщательного осмотра ни он, ни миледи не обменялись ни единым словом. Без сомнения, оба понимали, что положение сделалось слишком серьёзным, чтобы терять время на бесполезные слова и бессильный гнев.
– Нет, нет, вам не удастся, – сказал барон, покидая комнату, – убежать сегодня ночью.
В десять часов Фельтон пришёл сменить часового. Миледи узнала его шаги. Она угадывала теперь его походку, как любовница угадывает походку возлюбленного, а между тем миледи и ненавидела, и презирала этого слабохарактерного фанатика.
Условленный час ещё не наступил, и Фельтон не входил. Два часа спустя, когда пробило двенадцать, часовой был сменён.
Условленный час подошёл, и миледи вся превратилась в нетерпеливое ожидание.
Новый часовой начал прохаживаться по коридору.
Через десять минут пришёл Фельтон.
Миледи насторожилась.
– Слушай, – сказал молодой человек часовому, – ни под каким предлогом не отходи от этой двери, потому что тебе известно, что в прошлую ночь милорд наказал одного солдата за то, что он на минуту отлучился со своего поста, несмотря на то что я сам караулил за него во время его краткого отсутствия.
– Да, мне известно это, – отвечал солдат.
– Я приказываю тебе следить как можно тщательнее. Я пойду осмотреть ещё раз комнату этой женщины, у которой, я боюсь, есть злое намерение посягнуть на свою жизнь, и я получил строгое приказание следить за ней.
– Прекрасно, – прошептала миледи, – вот строгий пуританин начинает уже лгать.
Солдат только улыбнулся.
