– Чёрт возьми, господин лейтенант, – заметил он, – вы не можете пожаловаться, если на вас возложено такое поручение, особенно если милорд уполномочил вас осмотреть ещё и кровать.
Фельтон покраснел.
При всяких других обстоятельствах он сделал бы солдату строгий выговор за то, что тот позволил себе подобную шутку, но его совесть говорила в нём слишком громко для того, чтобы его рот решился что-нибудь произнести.
– Если я позову тебя, – сказал он, – войди, точно так же, если кто-нибудь придёт, позови меня.
– Слушаю, господин лейтенант, – отвечал солдат.
Фельтон вошёл к миледи. Она встала.
– Это вы? – спросила она.
– Я обещал вам прийти и пришёл.
– Вы мне обещали ещё кое-что.
– Что такое? Боже мой! – проговорил молодой человек, чувствовавший, несмотря на всё умение владеть собой, что у него дрожат колени и на лбу выступил пот.
– Вы обещали мне принести нож и оставить его мне после нашего разговора.
– Не говорите этого, сударыня! Нет такого положения, как бы ужасно оно ни было, – возразил Фельтон, – которое давало бы право Божьему созданью лишать себя жизни. Я обдумал и пришёл к заключению, что никогда я не должен принимать на свою душу такого греха.
– А! Вы обдумали! – заметила пленница, садясь на кресло с презрительной улыбкой. – Но и я тоже обдумала.
– Что?
– Что я ничего не хочу говорить человеку, который не держит своего слова.
– О боже мой! – прошептал Фельтон.
– Вы можете оставить меня, я ничего не скажу.
– Вот нож! – сказал Фельтон, вынимая из кармана оружие, которое, согласно своему обещанию, он принёс, но не решился передать своей пленнице.
– Дайте мне его посмотреть.
– Зачем?
– Клянусь честью, я его отдам вам сейчас же; вы его положите на этот стол и станете между им и мной.
Фельтон подал оружие миледи, которая со вниманием осмотрела лезвие и попробовала его пальцем.
– Хорошо, – сказала она, возвращая нож молодому офицеру, – он из отличной, твёрдой стали… Вы верный друг, Фельтон.
Фельтон взял нож и положил его, согласно условию, на стол.
Миледи следила за ним глазами и сделала вид, что вполне удовлетворена.
– Теперь выслушайте меня, – сказала она.
Эти слова были совершенно излишни. Молодой человек стоял около неё, с нетерпением ожидая, что она скажет.
– Фельтон, – начала миледи с меланхолической торжественностью. – Фельтон, если бы ваша сестра, дочь вашего отца, сказала вам: когда я была ещё молода и, к несчастью, слишком красива, меня завлекли в западню, но я устояла; против меня умножили козни, насилие – я устояла; глумились над верой, которую я исповедываю, над Богом, которому я поклоняюсь, потому что я призывала себе на помощь этого Бога и эту религию, – я устояла; тогда стали осыпать меня оскорблениями, и так как не могли погубить мою душу, то захотели навсегда осквернить моё тело; наконец…
Миледи остановилась, и горькая улыбка мелькнула на губах её.
– Наконец, – спросил Фельтон, – что же вам сделали наконец?
– Наконец, однажды вечером они решили сломить моё упорство, которого им не удалось поколебать, – однажды вечером, говорю я, мне в воду подмешали сильного снотворного. Едва окончила я свой ужин, как почувствовала, что мало-помалу впадаю в какое-то странное оцепенение. Хотя я ничего не подозревала, но смутный страх овладел мной, и я старалась побороть сон. Я встала, хотела подбежать к окну, позвать на помощь, но ноги отказались мне повиноваться. Мне казалось, что потолок опускается на мою голову и давит меня своей тяжестью; я протянула руки, попробовала говорить, но могла только издать нечленораздельные звуки. Бесчувственность овладевала мной, я ухватилась за кресло, чувствуя, что упаду, но вскоре эта опора сделалась недостаточной для моих ослабевших рук. Я упала на одно колено, потом на оба. Хотела молиться, язык онемел. Господь, без сомнения, не видел и не слышал меня, и я упала на пол, во власти сна, похожего на смерть.
Обо всём, что произошло во время этого сна и долго ли он продолжался, – я не сохранила никакого воспоминания; помню только, что я проснулась в какой-то круглой комнате, великолепно убранной, в которую свет проникал только через отверстие в потолке. К тому же в ней, казалось, не было ни одной двери; можно было подумать, что это великолепная тюрьма.
Я долго не в состоянии была отдать себе отчёт о месте, где я нахожусь, и обо всех подробностях, которые я теперь рассказываю. Мой разум тщетно пытался стряхнуть с себя тяжёлый мрак этого сна, из которого я не могла вырваться. У меня осталось смутное воспоминание о поездке в карете и какого-то странного сновидения, которое лишило меня сил. Но всё представлялось мне так смутно, как будто все эти события случились не со мной, но в силу причудливого раздвоения моего существа были каким-то образом вплетены в мою жизнь.
