– Вам пришла мысль отомстить за себя этому человеку, не правда ли? – вскричал Фельтон.
– Увы, да, – сказала миледи, – я знаю, что это не христианская мысль. Без сомнения, её внушил мне этот вечный враг души нашей, этот лев, непрестанно рыкающий вокруг нас. Словом, признаться ли вам, Фельтон? – продолжала миледи тоном женщины, обвиняющей себя в преступлении. – Эта идея пришла мне и более не покидала меня. За эту преступную мысль я и несу теперь наказание.
– Продолжайте, продолжайте, – сказал Фельтон, – я с нетерпением хочу знать, как вы за себя отомстили.
– О, я решила отомстить как можно скорее. Я не сомневалась в том, что он непременно придёт опять в следующую ночь. Днём мне нечего было бояться.
Поэтому, когда настал час завтрака, я ела и пила, ничего не опасаясь: я решила только сделать вид, что за ужином я ем, но ни к чему не прикасаться. Вот почему мне надо было подкрепиться утром, чтобы не чувствовать вечернего голода.
Я только спрятала от завтрака стакан воды, потому что я всего более страдала от жажды в то время, как мне пришлось остаться двое суток без пищи и питья.
В течение дня я ещё более укрепилась в принятом решении: я беспокоилась только о том, чтобы выражение моего лица не выдало затаённой моей мысли, потому что я не сомневалась в том, что за мной наблюдают. Я даже несколько раз поймала на своём лице улыбку. Фельтон, я боюсь вам признаться, какой мысли я улыбалась, вы в ужасе отвернулись бы от меня…
– Продолжайте, продолжайте, – торопил Фельтон, – вы видите, я слушаю и поскорее хочу узнать, чем всё это кончилось.
– Настал вечер, всё шло обычным порядком: во время наступившей темноты, по обыкновению, был подан ужин, затем спустилась лампа, и я села за стол.
Я съела только несколько фруктов, сделала вид, что налила себе воды из графина, а выпила только ту, которую спрятала в стакане от завтрака. Подмена была сделана, впрочем, так искусно, что мои шпионы, если они и были, ничего бы не заподозрили.
После ужина я притворилась, что мной овладело такое же оцепенение, как и накануне, но на этот раз, сделав вид, будто я изнемогаю от усталости или достаточно освоилась с опасностью, я дотащилась до кровати, сбросила платье и легла.
Я нащупала под подушкой нож и, притворившись спящей, судорожно сжимала его ручку.
Два часа прошло совершенно спокойно, и, боже мой, могла ли я поверить этому ещё вчера – я почти боялась, что он не придёт!
Наконец я увидела, что лампа тихо поднялась и исчезла в отверстии потолка. В комнате стало темно, но я сделала над собой усилие, чтобы разглядеть, что происходит в этой темноте.
Прошло около десяти минут. Я не слышала ничего, кроме биения собственного сердца. Я молила его, чтобы он пришёл.
Наконец я услышала столь знакомый мне звук отворившейся и снова захлопнувшейся двери. Затем, несмотря на толстый ковёр, послышалось лёгкое поскрипывание пола. Я увидела, несмотря на темноту, какую-то тень, приближавшуюся к моей постели.
– Скорее, скорее! – заторопил Фельтон. – Разве вы не видите, что каждое ваше слово жжёт меня, как расплавленный свинец?
– Тогда, – продолжала миледи, – я собрала все свои силы. Я подумала о том, что пробил час мщения или, вернее, правосудия. Я смотрела на себя как на новую Юдифь. Я собралась с духом и ждала его с ножом в руке, и, когда он подошёл ко мне и протянул руку, отыскивая свою жертву, тогда, с криком горести и отчаяния, я нанесла ему удар в грудь.
Негодяй, он всё предвидел: грудь его была покрыта кольчугой, и нож притупился о неё.
«Ага, – вскричал он, схватив мою руку и вырывая у меня нож, который сослужил мне такую плохую службу, – вы посягаете на мою жизнь, прекрасная пуританка! Но это более чем ненависть, это – неблагодарность. Однако успокойтесь, моё прелестное дитя! Я думал, что вы уже смягчились. Я не из числа тех тиранов, которые удерживают женщину силой: вы меня не любите, а я, по свойственной мне самонадеянности, сомневался в этом. Теперь я в этом убедился, и завтра вы получите свободу».
Я желала только одного – чтобы он меня убил.
«Берегитесь, – сказала я ему, – потому что моё освобождение будет для вас бесчестием».
«Объяснитесь, моя прелестная сивилла»[49].
«Да, потому что, как только я выйду отсюда, я расскажу всё, я расскажу о насилии, которое вы надо мной учинили, и о том, что вы держали меня в плену. Я укажу на этот дворец, в котором творятся подлости. Вы слишком высоко поставлены, милорд, но трепещите, над вами есть король, а над королём – Бог».
Как ни хорошо владел собой мой мучитель, но не мог сдержать движения гнева. Я не могла видеть выражения его лица, но почувствовала, как задрожала его рука, на которую опиралась моя.
«В таком случае вы не выйдете отсюда!» – пригрозил он.
«Ну, что ж! – вскричала я. – В таком случае место моей пытки будет и моей могилой. Прекрасно! Я умру здесь, и тогда вы увидите, что призрак-изобличитель ещё страшнее угрожающего вам живого человека».
«У вас не будет никакого оружия».
«У меня есть одно, которое отчаяние оставило во власти каждого существа, имеющего достаточно мужества, чтобы прибегнуть к нему. Я уморю себя голодом».
