– …Тогда, несмотря на все мои крики, на всё моё сопротивление, так как я начала понимать, что мне угрожает нечто страшнее смерти, палач схватил меня, повалил на пол, сдавил меня в своих руках. Я, задыхаясь от рыданий, почти без чувств, призывая на помощь Бога, который не внимал мне, испустила вдруг страшный крик от боли и стыда: горячее, раскалённое железо палача выжгло клеймо на моём плече…
Фельтон испустил дикий крик.
– Смотрите, – сказала тогда миледи, вставая с величественным видом королевы, – смотрите, Фельтон, какое новое мучение выдумали для молодой невинной девушки, сделавшейся жертвою насилия злодея. Научитесь познавать сердце человеческое и впредь не делайтесь так легкомысленно орудием их несправедливой мести.
Миледи быстрым движением распахнула платье, разорвала батист, прикрывавший её грудь, и, краснея от притворного гнева и стыда, показала молодому человеку неизгладимую печать, бесчестившую это прекрасное плечо.
– Но, – вскричал Фельтон, – я вижу тут лилию!
– В этом-то вся подлость! Если бы это было английское клеймо, тогда надо бы было ещё доказать, какой суд приговорил меня к этому наказанию, и я могла бы подать жалобы во все суды государства, но французское клеймо… О! Им я была действительно заклеймена.
Это было слишком для Фельтона.
Бледный, неподвижный, подавленный этим страшным признанием, ослеплённый сверхъестественной красотой этой женщины, открывшей ему свою наготу с бесстыдством, которое он счёл за необыкновенное величие души, он упал перед ней на колени, как это делали первые христиане перед чистыми святыми мучениками, которых гонители христианства предавали в цирках на растерзание зверям для потехи кровожадной черни. Клеймо в его глазах исчезло, осталась одна красота.
– Простите, простите! – вскричал Фельтон. – О, простите!
Миледи прочитала в его глазах: люблю, люблю…
– Простить вам – что? – смиренно спросила она.
– Простите меня за то, что я стал на сторону ваших преследователей.
Миледи протянула ему руку.
– Такая прекрасная, такая молодая! – вскричал Фельтон, покрывая её руки поцелуями.
Миледи бросила на него один из тех взглядов, которые раба делают королём. Фельтон был пуританин, он оставил руку этой женщины и начал целовать её ноги.
Он уже не только любил, он обожал её.
Когда минута экстаза прошла, когда к миледи, казалось, вернулось самообладание, которого она ни на минуту не теряла, когда Фельтон увидел, что завеса стыдливости вновь скрыла от него сокровища любви, лишь для того, впрочем, чтобы ещё более воспламенить его, он сказал:
– Ах! Теперь я желаю знать только одно: имя вашего настоящего палача, потому что, по-моему, у вас был только один: другой являлся лишь орудием, не больше.
– Как, брат! – вскричала миледи. – Тебе нужно, чтобы я назвала его, разве сам ты не догадался?
– Как! – воскликнул потрясённый Фельтон. – Это он! Опять он! Всё он же! Как! Неужели настоящий виновник…
– Настоящий виновник, – отвечала миледи, – опустошитель Англии, гонитель истинных христиан, низкий похититель чести стольких женщин, тот, кто лишь по прихоти своего развращённого сердца готовится пролить столько крови англичан, кто сегодня покровительствует протестантам, а завтра предаст их…
– Бекингем! Так это Бекингем! – возбуждённо вскричал Фельтон.
Миледи закрыла лицо руками, как будто не могла перенести стыда, о котором напоминало ей это имя.
– Бекингем – палач этого ангельского создания! – повторял Фельтон. – И ты не испепелил его, Боже! Ты оставил его знатным, почитаемым, сильным на погибель всех нас!
– Господь отступается от того, кто сам от себя отступается! – сказала миледи.
– Значит, он хочет навлечь на свою голову кару, постигающую проклятых! – продолжал Фельтон с возрастающею восторженностью. – Да, он хочет, чтобы человеческое правосудие предупредило небесное!
– Люди боятся и щадят его.
– О, я… – проговорил Фельтон, – я не боюсь и не пощажу его.
Миледи почувствовала, как душа её наполняется дьявольской радостью.
– Но как случилось, что лорд Винтер, мой покровитель, мой отец, – спросил Фельтон, – замешан во всём этом?
– Слушайте, Фельтон, ведь, кроме людей низких, презренных, есть ещё натуры благородные и высокие, – сказала миледи. – У меня был жених, человек, которого я любила и который любил меня, сердце, подобное вашему, Фельтон, такой же человек, как вы. Я явилась к нему и всё рассказала: он знал меня и ни минуты не колебался. Это был знатный вельможа, человек, во всём равный Бекингему. Он ничего не сказал, опоясал свою шпагу, завернулся в плащ и отправился во дворец Бекингема.
– Да, да, – сказал Фельтон, – я понимаю, хотя для подобных людей нужна не шпага, а кинжал.
– Бекингем накануне уехал в Испанию в качестве чрезвычайного посла, чтобы просить руки инфанты для короля Карла I, который тогда был ещё принцем Уэльским. Мой жених вернулся ни с чем.
«Послушайте, – сказал он мне, – этот человек уехал на время, следовательно, он ускользает от моего мщения. А в ожидании его обвенчаемся, как мы и хотели, а затем доверьтесь лорду Винтеру, который сумеет поддержать свою честь и честь своей жены».
