Капитан вместо ответа тотчас же отдал все необходимые приказания, и около семи часов утра небольшое судно уже бросило якорь в указанной Фельтоном бухте.
В продолжение этого переезда Фельтон всё рассказал миледи: как он, вместо того чтобы поехать в Лондон, нанял маленькое судно, как он вернулся, вскарабкался на стену, вставляя, по мере того как поднимался, в расщелины между камнями железные скобы, становясь на них ногами, и как наконец, добравшись до решётки, он укрепил верёвочную лестницу. Остальное миледи было известно.
Миледи старалась подбодрить Фельтона в исполнении его плана, но с первых слов, сказанных им, она поняла, что этого молодого фанатика надо скорее сдерживать, чем поощрять.
Они условились, что миледи будет ждать Фельтона до десяти часов, и если в десять часов Фельтон не вернётся, она покинет Англию одна. Тогда, в случае если он останется на свободе, они встретятся во Франции, в монастыре кармелиток в Бетюне.
Фельтон простился с миледи, как прощается брат с сестрой, отправляясь на прогулку, – он поцеловал ей руку.
Вся его фигура выражала обычное для него спокойствие, только глаза блестели необыкновенным огнём, точно в лихорадке. Он был бледнее обыкновенного, губы сжаты, слова отрывисты и кратки, что указывало на то, что в нём бродили мрачные мысли.
В лодке, отвозившей его со шхуны на берег, Фельтон не отрывал глаз от миледи, которая, стоя на палубе, провожала его глазами. Оба они уже не боялись погони: в комнату миледи никогда не входили ранее девяти часов, а чтобы добраться от замка до Лондона, надо было всего три часа.
Фельтон сошёл на берег, взобрался по гребню холма на вершину утёса, в последний раз поприветствовал миледи и направился к городу.
Дорога шла под гору, а потому, пройдя шагов сто, он не мог ничего уже более видеть, кроме мачты шхуны.
Он тотчас же взял путь на Портсмут, очертания которого вырисовывались в тумане, впереди на расстоянии полмили.
По ту сторону Портсмута море было покрыто кораблями, мачты которых, подобно роще тополей, лишённых дыханием зимы листвы, качались на ветру.
Быстро шагая к городу, Фельтон перебирал в уме все обвинения, истинные и ложные, против фаворита Якова VI и Карла I, которые подтверждались его личными наблюдениями, о которых ему пришлось много наслушаться в продолжение его длительного пребывания в кругу пуритан.
Когда он сравнивал общественные преступления этого министра, преступления громкие, преступления европейские, если можно так выразиться, с преступлениями частными, тайными, в которых его обвиняла миледи, Фельтон находил, что из двух личностей, которые заключал в себе Бекингем, более преступной была та, жизнь которой была неизвестна широкой публике. Такой вывод был следствием его необыкновенной, пламенной любви, которая рисовала ему низкие, вымышленные леди Винтер преступления в преувеличенных размерах, наподобие того, как крошечные, едва заметные насекомые кажутся сквозь увеличительное стекло страшными чудовищами.
Скорая ходьба ещё более воспламеняла его. Мысль о том, что там, позади его, осталась женщина, подвергшаяся угрозе страшной мести, женщина, которую он любил или, вернее, боготворил как святую, только что пережитое волнение, усталость – всё это наполняло его душу бурными чувствами.
Он вошёл в Портсмут около восьми часов утра. Всё население было уже на ногах. На улицах и в порту били барабаны, десантные войска направлялись к морю. Фельтон пришёл к адмиралтейству, весь покрытый пылью и потом: его обыкновенно бледное лицо горело от жары и гнева. Часовой не хотел пропустить его, но Фельтон позвал начальника поста и, вынув из кармана вручённые ему бумаги, сказал:
– Спешное поручение от лорда Винтера.
При имени лорда Винтера, которого все знали как одного из близких друзей его светлости, начальник поста отдал приказание пропустить Фельтона, который притом же был в мундире морского офицера.
Фельтон устремился во дворец.
В ту минуту, когда он входил в вестибюль, вместе с ним туда же вошёл какой-то человек, весь в пыли, запыхавшийся, оставивший у ворот почтовую лошадь, которая тотчас же по приезде пала.
Фельтон и этот человек одновременно обратились к Патрику, доверенному камердинеру герцога. Фельтон назвал барона Винтера, неизвестный не хотел сказать, от кого он, говоря, что может назвать себя только герцогу. Каждый из них настаивал на том, чтобы пройти первым.
Патрик, знавший, что лорд Винтер находится в тесных служебных и дружеских отношениях с герцогом, отдал предпочтение тому, кто явился от имени лорда. Другому гонцу пришлось дожидаться, и было легко видеть, как он проклинает эту задержку.
Камердинер провёл Фельтона через большой зал, в котором дожидалась депутация от жителей Ла-Рошели с принцем Субизом во главе, и ввёл его в кабинет, где Бекингем, выйдя из ванны, завершал туалет, которым он, как обычно, занимался с особенной тщательностью.
– Лейтенант Фельтон, – доложил Патрик, – с поручением от лорда Винтера.
– От лорда Винтера? – переспросил Бекингем. – Просите.
