Бекингем собрал последние силы, чтобы выслушать всё до конца. Затем, когда письмо было прочитано, он спросил с оттенком горького разочарования:
– Неужели вам ничего не поручено передать мне на словах, Ла Порт? – спросил он.
– Как же, ваша светлость: королева поручила мне сказать вам, чтобы вы были осторожны, потому что до неё дошёл слух, что вас хотят убить.
– И это всё, и это всё? – спросил Бекингем нетерпеливо.
– Она поручила мне ещё сказать вам, что она любит вас по-прежнему.
– Слава богу! – воскликнул Бекингем. – Моя смерть, значит, не будет для неё безразлична.
Ла Порт залился слезами.
– Патрик, – сказал герцог, – принесите мне футляр, в котором лежали брильянтовые подвески.
Патрик принёс шкатулочку, и Ла Порт узнал в ней ту самую, которая принадлежала королеве.
– Теперь принесите белый атласный мешочек, на котором жемчугом вышит её вензель.
Патрик исполнил приказание.
– Возьмите, Ла Порт, вот эти единственные залоги её расположения, которые я имел от неё: этот серебряный ящичек и два письма. Отдайте их её величеству и, как последнюю память обо мне… – он искал глазами вокруг себя какую-нибудь драгоценность… – вы присоедините…
Он посмотрел ещё, но помрачённые приближающейся смертью глаза его встретили только нож, выпавший из рук Фельтона, лезвие которого ещё дымилось алой кровью.
– …вы присоедините к ним этот нож, – сказал герцог, сжимая руку Ла Порта.
Он смог ещё положить мешочек на дно серебряной шкатулки, опустил туда же нож, показывая Ла Порту знаком, что он не может больше говорить. Затем, в предсмертной конвульсии, которую он не мог на этот раз превозмочь, он упал с софы на пол.
Патрик громко вскрикнул.
Бекингем хотел улыбнуться в последний раз, но смерть оборвала мысль его, следы которой запечатлелись на его лице, как последний поцелуй любви.
В эту минуту вбежал, запыхавшись, доктор герцога. Он был уже на адмиральском корабле, и пришлось послать за ним туда.
Он подошёл к герцогу, взял его руку, подержал её с минуту и опустил.
– Всё напрасно, – сказал он, – герцог умер.
– Умер, умер! – вскричал Патрик.
При этом восклицании толпа вошла в залу в великом смятении и отчаянии.
Когда Винтер увидел, что Бекингем умер, он побежал к Фельтону, которого солдаты продолжали стеречь на террасе дворца.
– Негодяй, – сказал он молодому человеку, к которому со смертью Бекингема снова вернулось спокойствие и хладнокровие, более его не покидавшие, – негодяй, что ты сделал?
– Я отомстил за себя, – сказал он.
– За себя! – воскликнул барон. – Скажи лучше, что ты послужил орудием в руках этой ужасной женщины… Но клянусь тебе, что это её преступление будет последним!
– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – спокойно ответил Фельтон, – и я не знаю, о ком вы говорите, милорд: я убил герцога Бекингема за то, что он два раза ответил отказом на вашу просьбу произвести меня в чин капитана. Я наказал его за его несправедливость, вот и всё.
Изумлённый Винтер смотрел на солдат, вязавших Фельтона, и не знал, чем объяснить подобную бесчувственность.
Одна только мысль омрачала невозмутимое лицо Фельтона. В доносившемся до него малейшем шуме наивный пуританин слышал шаги и голос миледи, готовой броситься в его объятия, объявить себя виновной и погибнуть вместе с ним.
Вдруг он вздрогнул, устремив глаза на одну точку на море, которое открывалось во всю ширь с той террасы, на которой он находился. Орлиным взором моряка он увидел на таком расстоянии, где другой ничего бы не различил, кроме чайки, качающейся на волнах, парус судна, направлявшегося к берегам Франции.
Он побледнел, приложил руку к сердцу, которое готово было разорваться, и понял предательство миледи.
– Прошу у вас последней милости, милорд! – сказал он барону.
– Какой?
– Скажите, который теперь час.
Барон вынул часы.
– Девять без десяти минут, – ответил он.
