Можно представить, как это родство Арамиса с белошвейкой, называвшей королеву своей сестрой, насмешило молодых людей, но Арамис, два или три раза покрасневший до ушей при грубых шутках Портоса, попросил своих друзей не касаться больше этого вопроса, объявив, что если кто-нибудь скажет по этому поводу хоть одно слово, он больше не будет обращаться к своей кузине с просьбой быть посредницей в подобного рода делах.
Итак, о Мари Мишон больше не было речи между четырьмя мушкетёрами, которые к тому же добились того, чего желали, а именно получили разрешение освободить мадам Бонасье из монастыря кармелиток. Правда, это разрешение не могло принести им много пользы, пока они были в лагере под Ла-Рошелью, то есть на другом конце Франции. Поэтому д’Артаньян хотел обратиться к де Тревилю с просьбой об отпуске, откровенно объяснить ему всю настоятельную необходимость своей поездки, как вдруг узнал вместе со своими тремя товарищами новость, что король едет в Париж с конвоем из двадцати мушкетёров и что они назначены в этот конвой.
Радость их была велика: слуги были отправлены вперёд с багажом, а сами они выехали рано поутру.
Кардинал проводил его величество от Сюржера до Мозе, и там король и министр простились друг с другом самым дружеским образом.
Король, искавший развлечений, очень торопился, так как желал приехать в Париж двадцать третьего числа. По временам он останавливался для скромной охоты – развлечения, склонность к которому внушил ему когда-то де Люин и которое навсегда осталось любимым времяпрепровождением Людовика. Из двадцати человек шестнадцать очень радовались каждый раз, как это случалось, но оставшиеся четверо посылали эти остановки к чёрту, в особенности д’Артаньян, у которого постоянно горели уши, что Портос объяснял следующим образом:
– Одна очень знатная дама сказала мне, что это означает, что про вас где-то говорят.
Наконец конвой въехал в Париж в ночь на двадцать третье число. Король поблагодарил де Тревиля и позволил ему отпустить мушкетёров на четыре дня, при условии, чтобы ни один из отпущенных не показывался в публичных местах под страхом попасть в Бастилию. Первые четыре отпуска, как легко догадаться, были даны нашим четырём друзьям, и даже более того: Атос выпросил у де Тревиля вместо четырёх дней – шесть и, кроме того, прибавил ещё две ночи, потому что они выехали двадцать четвёртого, в пять часов вечера, а из любезности де Тревиль пометил отпуск двадцать пятым числом.
– Боже мой, – заметил д’Артаньян, как известно, никогда ни в чём не сомневавшийся, – мне кажется, что мы создаём себе много затруднений из-за пустяков. В два дня, загнав две или три лошади – велика беда, у меня есть деньги! – я доеду до Бетюна, отдам настоятельнице письмо королевы и увезу дорогое сокровище, за которым еду, не в Лотарингию и не в Бельгию, а в Париж, где она будет лучше скрыта, особенно в то время, пока кардинал будет стоять под Ла-Рошелью. А затем, вернувшись из похода, отчасти пользуясь покровительством кузины Арамиса, отчасти за услуги, лично оказанные нами ей, мы добьёмся от королевы того, чего желаем. Оставайтесь же здесь, не изнуряйте себя напрасно усталостью. Мне достаточно и Планше для такого лёгкого предприятия.
На это Атос спокойно ответил:
– У нас тоже есть деньги, потому что я ещё не пропил всей выручки за алмазный перстень. Портос и Арамис тоже ещё не проели своих богатств. Следовательно, мы так же хорошо можем загнать четырёх лошадей, как и одну. Но примите во внимание, д’Артаньян, – прибавил он таким мрачным тоном, что молодой человек даже вздрогнул, – примите во внимание, что Бетюн – тот самый город, где кардинал назначил свидание женщине, которая всюду приносит с собой несчастье, где бы она ни появлялась. Если бы вы имели дело только с четырьмя мужчинами, д’Артаньян, я отпустил бы вас одного, но так как вы будете иметь дело с этой женщиной, отправимся вчетвером, и дай бог, чтобы мы управились с ней все вчетвером даже с четырьмя нашими слугами в придачу.
– Вы меня пугаете, Атос, – вскричал д’Артаньян, – но чего же, боже мой, вы опасаетесь?
– Всего! – ответил Атос.
Д’Артаньян пристально взглянул на товарищей, лица которых, как и лицо Атоса, выражали глубокое беспокойство, и они крупной рысью продолжали свой путь, не промолвив ни слова.
Вечером двадцать пятого числа, когда они въехали в Аррас и д’Артаньян спешился с лошади у гостиницы «Золотая борона», чтобы выпить стакан вина, какой-то всадник выехал с постоялого двора, где он переменил лошадь, и галопом помчался по дороге в Париж. В ту минуту, как он находился в воротах, ветром распахнуло плащ, в который он был закутан, хотя был ещё август, и чуть не снесло его шляпу, которую всадник вовремя схватил рукой в ту самую минуту, когда она готова уже была слететь с головы, и быстро надвинул её себе на глаза.
Д’Артаньян, глаза которого были пристально устремлены на этого человека, страшно побледнел и уронил стакан.
– Что с вами, сударь? – спросил Планше. – Эй, господа, скорее на помощь, моему хозяину худо!
