Миледи ускорила свой отъезд на полтора часа: как только она услышала пушечный выстрел, возвестивший о роковом событии, она тотчас же приказала сняться с якоря. Судно плыло под голубым небом, на большом расстоянии от берега.
– Так угодно было Богу, – сказал он с покорностью фанатика, не сводя тем не менее глаз с этой скорлупки, на палубе которой, как ему казалось, он видел смутный призрак той, ради которой он пожертвовал своей жизнью.
Лорд Винтер проследил за его взглядом, отгадал его страдания и всё понял.
– Ты будешь наказан сначала один, негодяй, – сказал он Фельтону, который не мог оторвать глаз от моря, – но клянусь тебе памятью моего брата, которого я так любил, что твоя сообщница не спасётся.
Фельтон опустил голову, не издав ни звука.
Винтер же быстро спустился с лестницы и направился к гавани.
Узнав о смерти Бекингема, Карл I, король Англии, более всего опасался, что эта страшная новость отнимет бодрость духа у ларошельцев. Поэтому он старался, как говорит Ришелье в своих записках, скрывать её как можно дольше. Он приказал запереть все гавани и тщательно наблюдать, чтобы ни один корабль не отплыл до тех пор, пока не отправится армия, которую снаряжал Бекингем и заботу о которой после смерти герцога он принял на себя.
Он простёр свою строгость в этом отношении до того, что даже задержал в Англии датских послов, которые уже имели прощальную аудиенцию, и голландского посла, который должен был сопровождать во Флиссинген ост-индские корабли, возвращённые Карлом I Соединённым Нидерландам. Но так как он распорядился отдать этот приказ только спустя пять часов после рокового происшествия, то есть в два часа пополудни, то два корабля успели выйти из гавани: один, как мы знаем, увозил миледи, которая догадывалась о случившемся, но ещё более убедилась в этом, увидев чёрный флаг, взвившийся на адмиральском корабле.
Что касается второго корабля, то мы скажем после, кого он увёз и как удалось ему отплыть.
В это время в лагере под Ла-Рошелью не случилось ничего нового; только король, как всегда сильно скучавший, а в лагере, может быть, и больше обыкновенного, решил уехать инкогнито и провести день святого Людовика в Сен-Жермене и попросил кардинала отправить с ним конвой всего из двадцати мушкетёров.
Кардинал, на которого скука короля действовала иногда заразительно, с большим удовольствием разрешил этот отпуск своему царственному помощнику, обещавшему вернуться к пятому сентября.
Де Тревиль, уведомлённый его высокопреосвященством, собрался в путь, и хотя он и не знал причины, тем не менее знал о сильном желании и даже настоятельной надобности своих друзей вернуться в Париж, поэтому он и назначил их в число конвойных.
Четверо молодых людей узнали об этой новости через четверть часа после де Тревиля, потому что они первые были уведомлены им.
Тогда д’Артаньян особенно оценил милость кардинала, позволившего ему наконец поступить в мушкетёры: не будь этого обстоятельства, он принуждён был бы остаться в лагере, тогда как товарищи его уехали бы.
Нечего и говорить, что причиной их нетерпеливого желания вернуться в Париж была опасность, которой подвергалась мадам Бонасье при встрече в Бетюнском монастыре с миледи, своим смертельным врагом. И потому, как мы уже сказали, Арамис немедленно написал Мари Мишон, этой турской белошвейке, у которой были такие высокие связи, чтобы она упросила королеву дать разрешение госпоже Бонасье выйти из монастыря и удалиться в Лотарингию или в Бельгию. Ответ не заставил себя долго ждать, и через восемь или десять дней Арамис получил следующее письмо:
При этом письме было приложено разрешение, составленное в следующих выражениях:
