Миледи хотела понравиться настоятельнице, что нетрудно было достигнуть этой женщине, щедро одарённой от природы. Она постаралась быть любезной и в высшей степени обворожительной. Добрая настоятельница была очарована блеском занимательного разговора и её обаянием.
Аббатиса была особой знатного происхождения и очень любила придворные истории, так редко доходящие до отдалённых частей королевства и ещё того реже проникающие за стены монастырей, у порога которых смолкает мирская суета.
Миледи же как раз была в курсе всех аристократических интриг, среди которых она постоянно жила в продолжение пяти или шести лет. Поэтому она принялась посвящать настоятельницу в фривольные нравы французского двора, составлявшие резкий контраст с показной набожностью короля. Миледи познакомила её со скандальными похождениями придворных кавалеров и дам, имена которых были отлично известны настоятельнице, коснулась как бы мимоходом любви королевы к Бекингему и вообще болтала много, чтобы сделать разговорчивой также и свою собеседницу.
Но настоятельница только слушала и улыбалась, не говоря ни слова. Тем не менее миледи, заметив, что подобного рода рассказы, видимо, интересуют её, продолжала в том же духе, но теперь перевела разговор на кардинала.
Но здесь миледи оказалась в большом затруднении: она не знала, была ли аббатиса роялисткой или сторонницей кардинала, а потому из предосторожности старалась держаться золотой середины. Но и настоятельница была ещё осторожнее, ограничиваясь тем, что низко склоняла голову каждый раз, как её гостья произносила имя его высокопреосвященства.
Миледи начала думать, что ей будет очень скучно в монастыре, а потому решилась высказаться посмелее, чтобы сразу же узнать, как ей следует держаться. Желая выяснить, как далеко простирается сдержанность доброй настоятельницы, она начала передавать сначала очень иносказательно, а затем и более откровенно сплетни про кардинала. Рассказала о любовных связях министра с госпожой д’Эгильон, с Марион Делорм и другими женщинами.
Настоятельница начала слушать внимательнее, мало-помалу оживилась и наконец улыбнулась.
«Хорошо, – подумала миледи, – она входит во вкус того, что я ей рассказываю; если она и предана кардиналу, то, во всяком случае, без фанатизма».
Тогда она перешла к описаниям преследований, которым подвергались враги кардинала. Настоятельница только перекрестилась, не выражая ни одобрения, ни порицания.
Это утвердило миледи во мнении, что монахиня скорее роялистка, чем приверженица кардинала.
Миледи продолжала далее, становясь всё смелее и смелее.
– Я ничего не понимаю во всех этих делах, – сказала наконец аббатиса, – но, как мы ни далеко от двора и от всех мирских интересов, у нас есть очень печальный пример того, о чём вы рассказываете: одна из наших послушниц очень много выстрадала от мщения и преследования господина кардинала.
– Одна из ваших послушниц? – сказала миледи. – О боже мой! Бедная женщина, как мне жаль её!
– И вы правы, нельзя не пожалеть её: тюрьма, всякого рода угрозы, дурное обхождение – всё это она вынесла. Впрочем, – прибавила настоятельница, – поступая так, господин кардинал, может быть, имел на это свои причины… Хотя она кажется настоящим ангелом, но не всегда можно судить о людях по наружности.
«Отлично! – подумала миледи. – Кто знает, может быть, мне удастся выведать здесь что-нибудь, кажется, я на верном пути».
И она постаралась придать своему лицу самое невинное выражение.
– Увы! – сказала миледи. – Я это знаю! Действительно, говорят, что не надо верить наружности, но чему же тогда верить, если не лучшему созданию творца! Возможно, что всю жизнь я буду обманываться, и тем не менее всегда доверюсь особе, наружность которой внушает мне симпатию.
– Так вы склонны поверить, что эта женщина невиновна? – спросила аббатиса.
– Господин кардинал преследует не одни только преступления, – отвечала она, – есть добродетели, которые он преследует ещё строже, чем иные пороки.
– Позвольте мне заметить вам, сударыня, что это мне кажется очень странным, – сказала аббатиса.
– Что именно? – наивно спросила миледи.
– Да то, что вы говорите.
– Что же вы находите странного в моих словах? – спросила с улыбкой миледи.
– Вы – друг кардинала, раз он прислал вас сюда, а между тем…
– …а между тем я говорю о нём худо? – спросила миледи, оканчивая мысль игуменьи.
– Во всяком случае, вы не говорите про него ничего хорошего.
– Это потому, – вздыхая, произнесла миледи, – что я не друг его, а скорее жертва.
– Однако это письмо, в котором он рекомендовал мне вас…
– Это приказ оставаться здесь в заключении до тех пор, пока меня не выпустит отсюда кто-нибудь из его приверженцев.
– Но отчего же вы не бежали?
– Куда я пойду? Разве, думаете вы, есть на земле такой уголок, где бы кардинал не мог меня найти, если бы только захотел взять на себя труд протянуть руку? Если бы я ещё была мужчиной, можно было бы допустить, что это возможно, но женщина – что, по вашему мнению, может сделать женщина? А эта молодая послушница, которая живёт у вас, она разве пыталась бежать?
