– В самом деле! Я тоже их знаю, – проговорила миледи, чувствовавшая, как дрожь пробежала по всему её телу.
– В таком случае, если они вам знакомы, вы должны знать, что это добрые, хорошие товарищи… Отчего вы не обратитесь к ним, если вам нужна помощь?
– То есть, – пробормотала в замешательстве миледи, – я ни с кем из них не связана настоящей дружбой. Я знаю о них, потому что много о них слышала от их друга, господина д’Артаньяна.
– Вы знаете господина д’Артаньяна? – вскричала послушница, в свою очередь схватив за руку миледи и устремив на неё горящий взор.
Затем, заметив странное выражение лица миледи, она продолжила:
– Извините, сударыня, если я вас спрошу, каким образом вы знакомы с ним.
– Он мой друг, – отвечала миледи в замешательстве.
– Вы меня обманываете, сударыня, – сказала послушница, – вы были его любовницей!
– Это вы были ею, сударыня! – в свою очередь заметила миледи.
– Я?! – проговорила послушница.
– Да, вы! Теперь я знаю, кто вы. Вы – госпожа Бонасье.
Молодая женщина отступила с удивлением и ужасом.
– О, не отпирайтесь! Признайтесь, я не ошиблась, – настаивала миледи.
– Так что же! Да, сударыня, – отвечала послушница, – значит, мы соперницы?
Лицо миледи вспыхнуло таким диким огнём, что при всяких других обстоятельствах мадам Бонасье убежала бы от страха, но она ничего не видела – она была во власти ревности.
– Ну, отвечайте же, сударыня, – настаивала мадам Бонасье с энергией, которой, казалось, нельзя было ожидать от неё, – были вы раньше или теперь его любовницей?
– О нет! – вскричала миледи таким голосом, что нельзя было сомневаться в её искренности. – Никогда! Никогда!
– Я верю вам, – сказала мадам Бонасье, – но отчего же вы так вскрикнули?
– Как, вы не понимаете? – сказала миледи, уже оправившись от своего смущения и вернувшая себе присутствие духа.
– Как же мне понять? Я ничего не знаю.
– Вы не понимаете, что господин д’Артаньян, будучи моим другом, поверил мне свои тайны?
– В самом деле?
– Вы не понимаете, что мне известно всё: ваше похищение из маленького домика в Сен-Жермене, его отчаяние, участие его друзей и их бесплодные поиски! И как же вы хотите, чтобы я не удивлялась, когда вдруг, совсем неожиданно, я сталкиваюсь с вами, с вами, о которой мы с ним так часто говорили, с вами, которую он любит всей душой и которую заставил и меня заочно полюбить. Ах, милая Констанция, наконец-то я нашла вас, наконец-то я вас вижу!
И миледи протянула уже руки к госпоже Бонасье, которая, убеждённая её словами, видела в своей собеседнице, на которую за минуту перед тем смотрела как на свою соперницу, искреннего, преданного друга.
– О, простите меня, простите! – восклицала она, падая в её объятия. – Я так его люблю!
Обе женщины с минуту оставались в объятиях друг друга. Без сомнения, если бы физические силы миледи равнялись её ненависти, мадам Бонасье вряд ли бы освободилась из этих объятий живой.
Но, не имея возможности задушить Бонасье, миледи улыбнулась ей.
– О моя красавица, моя дорогая малютка! – сказала миледи. – Как я счастлива, что вижу вас. Дайте мне наглядеться на вас.
И, говоря это, миледи пожирала Констанцию глазами.
– Да, это точно вы. Ах! Из всего, что он мне рассказывал о вас, я узнаю вас сейчас, узнаю, как если бы сама была давно знакома с вами.
Несчастная женщина не могла подозревать жестокой ненависти, скрывавшейся под личиной этого доброго выражения лица, ясного взгляда этих блестящих глаз, в которых она читала только участие и сострадание.
– В таком случае вы знаете, сколько я выстрадала, – сказала мадам Бонасье, – если он сам рассказывал вам о своих страданиях… Но страдать из-за него – блаженство.
Миледи ответила машинально:
– Да, блаженство.
Она думала совсем о другом.
– И к тому же, – продолжала мадам Бонасье, – мои страдания скоро кончатся: завтра, может быть даже сегодня вечером, я его опять увижу, и тогда страшное прошлое растает как дым.
– Сегодня вечером? Завтра? – переспросила миледи, выведенная из задумчивости этими словами. – Что вы хотите этим сказать? Разве вы ожидаете от него какого-нибудь известия?
– Я жду его самого.
– Его самого! Вы ждёте д’Артаньяна сюда?
– Его самого.
– Но это невозможно: он в лагере под Ла-Рошелью с кардиналом. Он вернётся только после взятия города.
– Вы так думаете? Но разве есть на свете что-нибудь невозможное для моего д’Артаньяна, благородного, честного дворянина?!
– О! Я не могу вам поверить!
– Если так, читайте! – сказала в порыве гордости и радости несчастная женщина, подавая миледи письмо.
«Почерк г-жи де Шеврёз! – отметила про себя миледи. – Так вот как! Значит, я не зря была уверена, что они сносились друг с другом этим путём».
И она жадно пробежала следующие строки:
